WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Коломиец В.К. К проблеме исторического «аналога» политического процесса (историческая память в модернизирующемся обществе: итальянский вариант) // Модернизация и политика в ХХI веке / Отв. ред. Ю. С. Оганисьян; Ин-т социологии РАН. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. - С. 168-195.

Научная статья

 

К проблеме исторического «аналога»

политического процесса (историческая память

в модернизирующемся обществе: итальянский вариант)

Сопредельность политической науки с историей имеет первосте­пенную важность, поскольку, несмотря на все новейшие историогра-

168


фические изыски, большую часть знания о прошлом, находящегося в обращении, как научного, так и научно-популярного, составляет именно политическая история. Последняя неизменно доминирует в историописании, так как его содержание, вне зависимости от при­надлежности исследования к тому или иному историческому жан­ру, в конечном счете сводится к истории конфликтов1. При таком господствующем векторе исторического познания категория «исто­рическое сознание», по самому ее определению, может как нельзя органично встроиться в систему современного историописания, ока­зываясь в то же время соотносимой и с категориями политической науки, ибо историческое сознание, по справедливому замечанию его итальянского исследователя Марио Мьедже, всегда ассоциируется с риторической фигурой «воинственности»2, т. е. социальных конф­ликтов. Эта ассоциация, как отмечалось, естественным образом воз­никает применительно к Италии, где социальная конфликтность тра­диционно имеет особенно острый и затяжной характер, что еще раз подчеркивает актуальность категории «историческое сознание».

Новая эпоха всемирной истории — эпоха глобализации, — насту­пившая на рубеже XX и XXI вв., как то неизбежно водится с наступле­нием новых исторических времен, видоизменила функции историче­ского сознания. Иной стала пространственная ориентация общества: благодаря прогрессу коммуникационных технологий скрадываются труднопреодолимые прежде, даже самые протяженные географи­ческие расстояния. Государственные границы, некогда незыблемые, обнаруживают все большую условность перед лицом делокализации громадных людских масс, перемещающихся сообразно потребностям глобальной экономики в виде широкомасштабной трудовой мигра­ции, легальной и нелегальной. Исторически эталонная национальная государственность уже сейчас испытывает сильную обусловленность присутствием на своей исконной территории достаточно многочис­ленных иммигрантских диаспор, и государственность итальянская здесь ни в коей мере не составляет исключения.

Как бы то ни было, но эта национальная государственность, обре­ченная на «отмирание», если употребить некогда популярный в марк­систском обществознании термин, в ближайшей и вместе с тем до­статочно умозрительной перспективе отнюдь не выглядит каким-то

1   См.: Кущёва М. В., Сапрыкина О. В., Смирнова Е. В. Международная

конференция «Конфликты и компромиссы в социокультурном контексте» //

Новая и новейшая история. 2007. № 1. С. 248.

2   Intervista a Mario Miegge su Che cos'e la coscienza storica? URL: http://

www.feltrinelli.it/SchedaTesti?id_testo= 1318 &id_int= 1236.

169


абсолютным реликтом, дни которого, по историческим меркам, бук­вально сочтены. Во всяком случае, такой элемент национально-госу­дарственного сознания, как ощущение своей принадлежности в обоз­римом будущем именно к итальянской общности, на самом исходе XX столетия был присущ 23 % жителей страны на Апеннинах. Еще 65 % демонстрировали приверженность более широким взглядам на эту проблему, почитая себя одновременно и итальянцами, и ев­ропейцами, но знаменательным образом отдавая приоритет именно национальной составляющей. Остальные 7 %, памятуя о своем ита­льянском происхождении, наоборот, на первое место все-таки пред­почитали выдвигать идею европейской общности, отождествляя себя прежде всего с нею. И все это на фоне всего лишь 3 % итальянцев, которые безоговорочно мнили себя истыми европейцами, с явной не­охотой вспоминая о своей национальной принадлежности, которая, как можно с уверенностью предположить, выглядела, на их снобист­ский взгляд, слишком провинциально1.

Заметим, что в данном примере рассматривались прогнозы отно­сительно перспектив нивелировки национальных различий и, как их гипотетического последствия, чего-то вроде «отмирания» государ­ства-нации только лишь до уровня европейского исторического реги­она, а отнюдь не в глобальном смысле. Однако даже в таких относи­тельно скромных масштабах достижение «всеобщности» в пределах Европы выглядит достаточно проблематичным.

Бесспорно, с наступлением новых исторических времен ощуще­ние пространства сильно изменилось. Однако та же былая террито­риальная разобщенность, теперь оказавшись во многом сведенной на нет, влечет за собой необходимость сосуществования, причем в самой что ни на есть повседневной жизни многих людей с различными про­явлениями «инаковости». Бывшая ранее малодоступной, знакомой во многих случаях понаслышке, она, эта «инаковость», становится необходимым элементом бытования самых разных как привилеги­рованных, так и лишенных каких бы то ни было привилегий массо­вых слоев общества. И во многих случаях именно конфликтность то в скрытых, то в явных формах составляет основу этого сосуществова­ния коренного и пришлого населения, причем все по тому же извеч­ному принципу противостояния «мы — они», «свои — чужие»2.

1   См.: Eurobarometer. Public opinion in the European Union. 2001. N 54. P. 13.

2   См.: Иммиграция из Магриба в страны Юго-Западной Европы: тен­

денции начала XXI века. East+West Review. Международное обозрение:

Восток+Запад. URL: http://eastwest-review.com/rus.

170


Одним словом, пространство желанного глобального мироуст­ройства — единого, неделимого и бесконфликтного — формируется совсем не в том темпе, как ожидалось согласно смелым и, по-види­мому, в большинстве своем беспочвенным прогнозам. Однако, фор­мируясь как некая однородная целостность, оно порождает внутри себя новые типы общностей, неизбежно противостоящих друг другу и в этом противостоянии отстаивающих, каждая на свой лад, соб­ственную историческую правоту. Таким образом, революция, свер­шившаяся в пространственной ориентации общества, естественно, никоим образом не упраздняя этой функциональной задачи истори­ческого сознания, выводит на новый уровень актуальности его роль, во все времена незаменимую, в определении пространственных ори­ентиров.

Аналогичным образом обстоит дело и с временной ориентацией общества: видоизменения коснулись и ее. Согласно многим красно­речивым свидетельствам, приведенным ранее, прошлое и будущее, традиционно составлявшие предмет глубоких размышлений в ев­ропейской культуре, в наши дни все более утрачивают былой к себе интерес и вообще «ужимаются» как измерения человеческой жизни. Впрочем, на поверку эти перемены во временных ориентирах не столь радикальны, как то утверждается с регулярной периодичностью: кри­терий устремленности в будущее недвусмысленно главенствовал, на­пример, в начале 1980-х гг. при оценке итогов XX в., подходившего в ту пору к своему завершению.

Во всяком случае, более половины итальянцев (59,9 %) почитали это столетие эпохой прогресса в истории своей страны, последствия которого наиболее ощутимо и благодарно переживались жителями южной и островной Италии, традиционно не дотягивавшей до уров­ня передового развития, и возрастной группой 35-44-летних. Пес­симисты при этом оказались в относительном меньшинстве: веком упадка для Италии назвали XX столетие лишь 16,5 % жителей Апен­нин, а 14,1 % определили его как время застоя, причем негативные оценки преобладали в регионах, сравнительно благополучных с точки зрения экономического развития — в Центральной Италии (21,9 %) и на северо-востоке страны1.

Будущее, как можно заметить, выступает в качестве важного цен­ностного приоритета, оспаривая и без того сомнительные позиции прошлого, успешно с ним конкурируя. Действительно, это истори-

1   См.: Mieli P. Cosa pensano gli italiani della loro storia // L'Espresso. 1983. № 44. P. 104.

171


ческие времена-антагонисты, между которыми, однако, несмотря на временную дистанцию, существуют свои взаимообусловленности и взаимозависимости, на первый и поверхностный взгляд не слиш­ком заметные и очевидные. Так, например, связка прошлое — буду­щее обнаруживает свою применимость как одна из технологий исто-риописания, пусть даже низведенного до уровня исторической бел­летристики, но нашедшего в Италии свою надежную читательскую нишу. Массимо Грилланди, который составил себе имя на поприще такого «историизированного» жанра литературного творчества, по­свящая читателей в свои профессиональные секреты, разъяснял это следующим образом: «Дело состоит не только в том, чтобы погово­рить о нашем прошлом: для меня это предвосхищение будущего. Это разыскания в области человеческих судеб, в направлении того, что, возможно, произойдет, это попытка понять посредством исследова­ния наших истоков, каким будет древо завтрашнего дня»1.

Общественная потребность в этом предвосхищении, несмотря на все ощутимые признаки обвальной девальвации прошлого, имея мес­то в разные исторические эпохи, происходит и в наши дни, обычно приходится на времена общественного подъема, который неизбеж­ным образом затрагивает и сферу культуры в широком смысле слова. «...Расцвет историописания, — замечал по данному поводу Джулиано Прокаччи, представитель грамшианской школы в итальянской ис­ториографии, — наблюдается в те моменты, когда культурная жизнь вообще становится интересной и насыщенной»2.

А журналист М. Л. Аньезе, исходя из впечатляющего опыта ита­льянского политического чуда второй половины 1970-х гг., выска­зывался еще определеннее, когда обращал внимание на корреляцию между феноменом исторического ренессанса и выражение переход­ным характером исторического времени, современником которого ему довелось стать: «Имеет место самое настоящее пробуждение любознательности по отношению к истории, что представляет собой типичное явление в моменты неопределенности и великих истори­ческих поворотов в жизни общества, причем это не ограничивается одной лишь Италией»3. К. Серра, другой представитель журналист­ской профессии, варьируя ту же идею на несколько иной лад, под­черкивал, что «на фоне нынешнего кризиса ценностей, в ситуации

1   Gagliano Е. Ma che storia в questa? // Tuttolibri. 1986. N. 525. P. 5.

2   Filippini E. A che serve il mio mestiere // La Repubblica. 1986. 1 maggio.

P. 16.

3   Agnese M. L. Un'altra storia // Panorama. 1978. №. 613. P. 59.

172


оскудения уверенности в себе, когда многие религии потерпели крах, правомерно устремить взгляд назад, чтобы обрести нечто, указующее дальнейший путь»1.

Размышления о судьбах историописания в эпоху переходности, как из них определенным образом следует, проникнуты духом опти­мизма: действительно, именно в эти, часто «смутные» времена перед человеком, берущимся репрезентировать прошлое, обычно обделен­ное общественным признанием, страдающее от его дефицита, откры­ваются многообещающие перспективы. Историк (или тот, кто ему уподобляется) наконец-то может рассчитывать на то, чтобы быть ус­лышанным за пределами своей профессиональной корпорации, что­бы результаты его труда, преодолев барьеры всегдашнего холодного безразличия пресыщенной публики, получили хоть какой-нибудь об­щественный резонанс.

Немудрено, что то состояние эйфории, в которое повергалось сообщество всех «историопишущих» по поводу какого-нибудь оче­редного исторического ренессанса, кстати, выпадающего на долю далеко не каждого поколения, всякий раз затеняло истинную суть проблемы, делая до поры до времени заведомо непопулярными лю­бые размышления о ней. Редкий историк отваживался на призна­ние, во всех отношениях для него дискомфортное, что успеху своей профессии, как правило, недолгому, преходящему и эфемерному, он обязан не чему-нибудь, а кризисному состоянию общества, и именно кризис заложен в основе общественной потребности в историописа-нии, словно бы внезапно пробудившейся. Единожды признав эту во всех отношениях неудобную истину, любой «историопишущий» раз­венчал бы самые основы своей профессии.

К числу таких, совсем немногих откровений, «изобличающих» ис-ториописание, причем человеком, к нему явно причастным, относятся соображения, высказанные однажды К. Монгардини: «Переизбыток истории... — делился он своими наблюдениями, бесспорно, меткими и справедливыми, — становится свидетельством упадка, потому что тот познавательный инструментарий, который не находят в настоя­щем, начинают искать в прошлом»2. Своей выживаемостью истори­ческое познание обязано, таким образом, далеко не лучшим временам в жизни общества, причем, как правило, временам в первую очередь

1   Serra С. Per farsi un'idea del passato // L'Europeo. 1978. № 12. P. 56.

2   Mongardini С Ideologia e storia nel mondo contemporaneo // La ricerca

storica. Teorie. Tecniche. Problemi / A cura di P. Alvazzi Del Frate... Roma, 1983.

P. 16.

173


переходным и поворотным: «В моменты переходности история пре­вращается в идеологию, потому что в это время мы более не распо­лагаем познавательным инструментарием, соответствующим зада­чам познания действительности. ...То, что сегодня предстает перед нами, — продолжал свою аргументацию Монгардини, прежде всего имея в виду Италию начала 1980-х гг., только что пережившую апо­гей разгула «красного» терроризма, — это, несомненно, эпоха упадка, эпоха, когда история используется на пределе своих возможностей, в том числе и как идеология, и ради сокрытия бедности мысли по части выработки теоретических оснований»1.

В этом противопоставлении идеологии и теории, категоричном и безапелляционном, видится нечто изрядно искусственное, предпо­лагающее какие-то идеальные условия, в которых оба комплекса идей предстают строго разведенными по сферам своих исключительных компетенций. Чего, по всей видимости, в реальной жизни, где «идео­логическое» и «теоретическое» существуют в тесном переплетении, не бывает, и тогда скепсис по поводу истории-идеологии оказыва­ется не слишком уместным, как бы ни эффектно звучала подобного рода аргументация: «В современном обществе отсутствует такая тео­рия, которая могла бы сыграть главенствующую роль в объяснении действительности, а тем более в ее конструировании. Без наличия этой теории историческое исследование превращается в заклинание прошлого, т. е. в магию чистой воды, оно превращается в магическое средство для предоставления обществу элементов, его связующих. Историческое исследование становится в конечном счете магией на­ших историков, суррогатом идеологии»2.

Наконец, во времена выраженной переходности, времена, нередко оборачивающиеся самой настоящей смутой, общественная мысль сплошь и рядом не в силах адекватно и оперативно отреагировать, причем на уровне надежных и достоверных теоретических обоб­щений, на пришествие нового и дотоле неведомого. Там же, где те­оретическое осмысление все-таки возможно, оно оказывается густо замешанным на идеологии и, несмотря на свои притязания на уни­версальность объяснений сущего, выдает все то же «идеологизиро­ванное» видение действительности, обосновывая непримиримое про­тивостояние конкурирующих человеческих сообществ. Контроверза последних десятилетий  новейшего  времени  между  глобализмом

1   Ibid. Р. 16-17.

2   Ibid. Р. 17.

174


и антиглобализмом вправе претендовать в данном смысле на статус хрестоматийного примера.

Аргументация, развенчивающая историю-идеологию или ее сур­рогаты, уязвима еще в одном отношении: теория, предполагаемая на такой основе, начисто лишена исторического измерения, в идеале она предполагает, что «мы черпаем смысл вещей из нашего повседневно­го опыта и именно таким образом мы пытаемся понять прошлое и то, что мы хотели бы видеть в будущем»1. Фактор долговременности, определяющий неконъюнктурный характер теории и, стало быть, ее состоятельность на сколько-нибудь значительную перспективу, здесь заведомо третируется, поскольку служит все тем же дискомфортным напоминанием об истории-идеологии. Между тем теоретическая конструкция, измысленная на подобный антиисторический лад и на деле игнорирующая долговременный исторический опыт, сколь ни велики были бы ее претензии на объяснение всего и вся, вряд ли смо­жет состояться в этом желанном для себя качестве.

Что бы, однако, ни составляло оборотную, теневую сторону ис­торического познания — общественный подъем или, наоборот, об­щественный упадок, его результаты, воплощенные в разнообразных исторических жанрах, не без видимого успеха преодолевают стену всеобщего отчуждения и безразличия, выстроенную (или якобы вы­строенную) вокруг них. Начало 1980-х гг., которое было для Италии временем преодоления полосы «краснобригадной» варваризации общественных отношений, дает пример привязанности к истории не одних лишь профессионалов-эрудитов, но и широкой публики.

Прошлое, естественно, при посреднической роли «историописате-ля», тем или иным способом бравшегося его репрезентировать, вы­зывало к себе живой интерес, надо понимать, не только одного лишь рационального свойства (в чем признавались 55,6 % итальянцев), но и воздействовало на их чувства (19,8 %). Весьма характерно, что на­ибольшую «историозависимость» демонстрировали представители среднего класса (лица свободных профессий, менеджеры, предпри­ниматели) и студенчества, как правило, хорошо образованные и пре­бывавшие в активном возрасте между 20 и 40 годами люди. Разуме­ется, это влияние истории на умы не было тотальным: какую-то часть итальянской массовой аудитории (в пределах 17,3 %) она оставля­ла равнодушной, а какую-то (маргинальное меньшинство на уровне 4,2 %) просто от себя отвращала, наводя, по ее же признанию, тос-

1   Ibid.

175


ку1. Последний показатель вообще ничтожно и неожиданно мал, осо­бенно при его сопоставлении с бесконечными разговорами, неизмен­но имеющими свои высокие и престижные трибуны, об апологети­ческой лживости историописания, его официозности и «огосударст-вленности», снобистской отгороженности от «человека с улицы».

Историей завоевано почетное второе место (20,4 %), сравнимое только с местом философии (19,7), при распределении по степе­ни важности ролей в формировании культурного облика индивида. В этом ей пришлось уступить только литературе (38), но указанное преимущество должно, по всей видимости, воспринимать как доста­точно условное с учетом того видного места, которое историческая тематика во все времена занимала в изящной словесности. Роль, отведенная гуманитарному и обществоведческому знанию в куль­турном процессе, еще больше оттеняется на фоне вопиющей марги­нальное™, убедительно опровергающей разного рода технократиче­ские мифы таких точных дисциплин, как математика (7,2) и физика (1,2), или занимающих промежуточное положение, как география (5,4 %)2.

Спустя четверть века позиции истории, прошедшей сквозь горни­ло ажиотажных кампаний, призванных убедить широкую публику в том, что она пришла к своему концу, отнюдь не выглядят сколько-нибудь существенно поколебленными. Так, история, или прошлое, ею репрезентируемое, занимают лидирующее место в комплексе сущностных черт, определяющих принадлежность итальянцев к их собственной нации (50 %), иными словами, их национальное само­сознание. В то же время другие важные составляющие, должные, по идее, конкурировать с историей-прошлым в определении базовых жизненных ориентиров нации, в действительности ею глубоко про­низаны (в особенности, вопреки расхожим предрассудкам, это про­слеживается у молодых поколений), идет ли речь о культуре и про­изведениях искусства (47 %), национальном характер и складе ума (43), виноделии и национальной кухне (39), традициях и фолькло­ре (32), стиле жизни (27), языке (24), гражданских ценностях (И) и религии (10 %)3.

1   См.: MM P. Op. cit. Р. 92.

2   См.: Ibid.

3   См.: La matrice storico-culturale dell'identita italiana e quella storico-

civica dell'identita Britannica. 22 Ottobre 2008. URL: http://www.postpoll.

it/bimestrale/osservatorio_programmatico/la_matrice_storico-culturale_

dellidentita_italiana_e_quella_storico-civica_deUidentita_britannica.html.

176


В этом последнем случае мы имеем дело с проявлением истори­ческого сознания в его наиболее точном и собственном смысле слова, т. е. в сопряжении прошлого с иными модусами исторического време­ни — настоящим и будущим. Из чего, с точки зрения «человека с ули­цы», вытекает органичная для него встроенность истории-прошлого, хотя и не всегда должным образом осмысленная, в сегодняшнюю пов­седневность и собственную прозреваемую будущность.

Такая уточняющая оговорка весьма существенна, поскольку в большинстве случаев речь об истории — способе и результате реп­резентации прошлого — ведется как о чем-то самоценном и само­достаточном, максимально отчужденном от рядового гражданина то в пользу профессиональной корпорации историопишущих, то в пользу правящих элит, неизменно выступающих в главной роли среди действующих лиц любого сколько-нибудь значимого истори­ческого события.

Действительно, как однажды было справедливо подмечено, «са­мые глубокие связи с прошлым — это к тому же те, что наиболее живо и активно проявляют себя в настоящем как данности этого настоящего, а потому их проявления оказываются менее зримыми и очевидными»1. Однако при всей относительной незримости и не­очевидности этих «данностей настоящего» их историческая природа имеет обыкновение открываться даже для людей, не очень посвящен­ных в тонкости и профессиональные тайны процесса исторического познания, — так порой естественно выглядят попытки использования его научных категорий применительно к событиям современности. «Итальянцы, — делилась своими впечатлениями по поводу победы левых на выборах 1996 г. жительница сицилийской глубинки, — по­казали, что у них есть историческая память. Исход выборов ободряю­ще воздействует на тех, кто на самом деле любит нашу страну, вселяя надежду и уверенность в тех, кто лишен права голоса»2. Другой изби­ратель, житель Тосканы, обнаружил ту же последовательность в вы­страивании причинно-следственных связей между прошлым и насто­ящим: «Эта победа дает мне надежду на то, что я увижу Италию в та­кой ее роли на международной арене, которая в наибольшей степени будет соответствовать престижности ее исторической миссии»3.

1   Bevilacqua P. La storia tra ricerca di identita e conoscenza. Alcune riflessio

ni// Laboratorio Politico. 1982. №. 5-6. P. 218.

2   II dopo-elezioni nei lax di lettrici e lettori / A cura di Marina Lombardi //

Awenimenti. 1996. №. 16. P. 5.

3   Ibid.

177


Более того, уже в наши дни, с теми новыми коммуникационными возможностями, которые предоставляют социальные сети, в блогер-ских дискуссиях, соотносящих день сегодняшний с днем вчерашним, несколько неожиданным образом возникает книжное понятие «исто­рическое сознание», используемое дискутантами свободно, уверенно и непринужденно. При том что оно, как уже упоминалось, иногда способно вызывать недоумение и замешательство даже у иных исто­риков-профессионалов. Как бы то ни было, но уровень абстракции, не типичный для столь массовой аудитории, тем не менее имеет мес­то, и с видимым успехом дотягиваясь до него, блогеры выстраивают свои рассуждения, обыгрывая те семантические нюансы, которые в итальянском языке имеет слово coscienza, ключевое в словосочета­нии coscienza storica.

Суть же заключается в том, что русский эквивалент «сознание», наверное, чаще всего используемый при переводе итальянского сло­ва coscienza, — не единственный, ему сопутствует еще одно значение этого слова — «совесть», со всей неизбежностью предполагающее вопрос о соотношении добра и зла, вечный и извечный как в исто­рии — прошлой общественной реальности, — так и в ее историопи-сательских отображениях и репрезентациях. «Я всегда считал, — по­веряет свои мысли на данный счет один из блогеров — участников дискуссии, — что если сведения о временах прошедших до нас дошли, то это произошло по чьей-то воле. Нам же сегодня надлежит найти им достойное применение и не в ущерб совести, причем не только той, что предстает в исторической ретроспективе»1.

Блогерские откровения также способны вызвать приятное удив­ление своим признанием труда тех профессионалов, которые берут­ся за нелегкий и в наши дни все менее благодарный труд по репре­зентации прошлого: «Я лично благодарю тех, кто и вчера, и сегодня зафиксировал и передал сведения о делах благих и неблаговидных, о событиях и происшествиях, которые каким-либо образом должны нас чему-либо научить. Я веду речь о тех историках, ученых, которые сделали все для того, чтобы история вчерашнего дня еще присутство­вала бы в наших умах. Нам же надлежит... позаботиться о достойном применении ее уроков»2. Также может приятно удивить вопрос, под­разумевающий со всей очевидностью самый положительный ответ,

1   Sondaggio storico: l'importanza di una coscienza storica // babilonia61.

2009. 1 aprile. URL: http://babilonia61.com/2009/04/01/sondaggio-storico-

limportanza-di-una-coscienza-storica/.

2   Ibid.

178


о влиянии точки зрения историка на реконструкцию исторического факта и его оценку, которым склонен задаваться итальянец из числа простых смертных — на этот раз читатель одной из самых читаемых газет в стране, явно не посвященный в тайны историописательской профессии1.

Тон признательности, даже преклонения перед ученостью людей, посвятивших себя делу репрезентации прошлого, опровергает заста­релые комплексы историков, склонных к самобичеванию, как оказы­вается, не очень и оправданному, за свою якобы несостоятельность в деле популяризации истории, в диалоге с массовой аудиторией на исторические темы. Этот пиетет представляется особенно ценным на фоне все-таки нередко встречающегося скепсиса, который широкая публика демонстрирует по отношению к труду историка.

Так, невысокий уровень исторической «окультуренности» средне­статистического итальянца иногда, как можно убедиться, порождает с его стороны превратные толкования самого процесса и результатов поиска исторической истины, осуществляемого профессионалами от историописания. Например, наличие двух противоположных то­чек зрения на историческую роль Савойской династии, правившей в Италии на протяжении нового и новейшего времени, — откровенно критической, с одной стороны, и безапелляционно апологетической, с другой, — у читателя «Коррьере делла Сера» Фелипе Вилла Саны могло вызвать только лишь подозрение в профессиональной несо­стоятельности историков, которые, располагая обширной докумен­тальной базой, оказываются, по его превратному мнению, не в силах вынести компетентное суждение даже по поводу относительно не­давних событий итальянской истории2.

Впрочем, не в пример многим профессионалам от историописа­ния, сплошь и рядом незаслуженно третируемым публикой и оттого нередко добровольно избирающим участь тотальной отрешенности ото дня сегодняшнего в пользу почитаемого и боготворимого ими прошлого, «блогерское» историческое сознание стремится к актив­ному сопряжению всех трех исторических времен:

«Только знанием своего прошлого можно обеспечить понимание настоящего и заложить основы того "настоящего, которое наступит", твоего будущего...»

1   См.: La stanza di Montanelli. Chiacchiericcio sul revisionismo: balbettio di

idioti // Corriere della Sera. 1998. 15 dicembre. P. 28.

2   См.: La stanza di Montanelli. Limportanza dei Savoia nella storia d'ltalia //

Corriere della Sera. 2000. 24 marzo. P. 28.

179


«Если не познаются собственные корни, т. е. прошлое, то невоз­можно ни пережить лучшим образом настоящее, ни спроектировать будущее...»

«...Познание нашего прошлого служит постижению настоящего и предвидению нашего будущего...»

«Мы не смогли бы существовать без прошлого, настоящее — это линия перехода, а будущее мы намечаем себе через воспоминание прошлого...»1

При этом, как и люди книжные, сплошь и рядом склонные ми­нимизировать роль исторического познания в наши дни, блогеры, в большинстве своем пребывающие в отчуждении от книжности и учености, вовсе не одержимы какой-либо слепой верой в магиче­ские возможности истории. Напротив, на данный счет их суждения весьма реалистичны и лишены каких-либо беспочвенных иллюзий и преувеличений: «...Мы живем во времена, которые отличаются быстротечностью, где история значит совсем мало в нашей бурно те­кущей жизни»2.

В свете таких наглядных эмпирических данных, как и теоретичес­ких обобщений на их основе, уже не отдает пустой риторикой, лишен­ной всякого смысла, закономерный вопрос, ставящий под большое сомнение якобы тотальную и абсолютную «нелюбовь к прошлому», безапелляционно приписываемую прежде всего молодым поколени­ям. «Сколько раз, — скептически вопрошал в середине 1980-х гг. пред­ставитель, по-видимому, более старшего поколения, — мы слышали разговоры о том, что молодежь не интересуется ни историей, ни цен­ностями, выразителем которых стало движение Сопротивления?»3 Эти слова, которыми оспаривается всегдашнее предубеждение, не лишенное к тому же веских оснований, относятся только к одному периоду итальянской истории. Однако сколь бы ни ограниченным представлялся смысл этого утверждения, оно тем не менее тоже ра­ботает на гипотезу прямо противоположного свойства, предполага­ющую живую заинтересованность итальянцев в истории. Во всяком случае, вопрос о том, что такое история, определенным образом вы-читывается, например, из таких источников, как корреспонденции итальянского студенчества во многие известные газеты страны4.

1   Ibid.

2   Ibid.

3   Lettere // Patria indipendente. 1986. № 6-7. P. 2.

4   См.: Siciliani De Cumis N., Fersini A. Lettere degli studenti d'ltalia. Parlano

i protagonisti dell'85. Bari, 1986. P. 225.

180


Иными словами, имеют место две взаимоисключающие тенден­ции, которые пребывают в состоянии постоянной конкуренции по отношению друг к другу: тотальному «беспамятству» современного общества и итальянского в том числе, равнодушию, нигилистическо­му отношению к прошлому, неприятию его репрезентаций противо­стоят историзм мировидения, признание прошлого как неоспоримой базовой ценности. Обе тенденции обладают признаками «равнове-ликости» с точки зрения самих психологических качеств бытования истины: и та, и другая очевидны и уже поэтому заключают в себе определенный потенциал достоверности, а, находя подтверждение на основе многочисленных эмпирических данных, правомерно пе­ремещаются в разряд еще более достоверного знания, т. е. истин не­очевидных1.

Временами кажется, что в этом ожесточенном состязании пере­вешивает именно «беспамятство», многочисленными примерами, порой чудовищными и вопиющими, которого переполнена наша пов­седневность и которое на все лады обыгрывается на медийном уровне как одна из «кассово» выигрышных тем. Отсутствие в памяти, а тем более исторической, каких-либо следов прошлой реальности или присутствие в ней превратно-искаженных образов и представлений о днях минувших, естественно, свидетельствуют далеко не в пользу этой памяти. Потому как, согласно расхожим и твердым убеждени­ям, существующим на счет этого свойства человеческого разума, как индивидуального, так и коллективного, память — это вместилище информации, и чем больший информационный ресурс она в состоя­нии заключить в себе и освоить, активно им оперируя, тем выше ее добродетель.

Что память, в свою очередь, обладает сильно выраженным свой­ством избирательности, что ее содержание подвержено процессам ро­тации — это вроде бы общеизвестно. Между тем, в особенности при­менительно к исторической памяти, признание этой общеизвестной и хрестоматийной истины выглядит не слишком популярным: в аб­солютном большинстве случаев оно наталкивается на ожесточенное сопротивление разношерстного и разномастного лобби «историопи-шущих», или тем или иным способом репрезентирующих прошлое. В самом деле, если историческая память по определению избира-

1 См.: Юсим М. А. Очевидное и истинное в историческом познании // Проблемы исторического познания. Материалы международной конферен­ции. Москва, 19-21 мая 1996 г. / Отв. ред. академик Г. Н. Севостьянов. М., 1999. С. 161-165.

181


тельна, то далеко не всякая продукция историописания или репре­зентации прошлого может рассчитывать на закономерное и право­мерное внимание к себе со стороны потенциального потребителя исторической информации. А стало быть историческое «беспа­мятство» — незаинтересованность в прошлом — уже не могут быть сведены в их объяснении всецело к явлению одной лишь культур­ной аномалии, подлежащей ярому обличению и развенчанию, что существенно затрудняет многие привычные спекуляции на данный счет.

К сожалению, именно к последним нередко все и сводится: про­клятья по поводу «Иванов, не помнящих родства» — это самая опе­ративная и непосредственная реакция на безразличие к прошлому, заключающая в себе немало лицемерия. Показное и нарочито выра­женное благоговение перед историей, выставляемое как залог граж­данственности высочайшей пробы, имеет своей целью на выходе фор­мирование личности, безоговорочно лояльной власти. Обеспечивая при этом казенно-официальному историописанию, апробированному и «сертифицированному» государством, стойкий иммунитет против любых сомнений в достоверности прошлого, репрезентированного подобным образом.

Проще всего, как нередко полагают многие из числа подвизаю­щихся на поприще историописания и сходных с ним жанров репре­зентации прошлого, было бы ограничить функцию поддержания ис­торической памяти простым «складированием» как можно больших информационных массивов, запечатлевших сведения о прошлых об­щественных реальностях, фактически пренебрегая при этом сообра­жениями востребованности или, наоборот, невостребованности кон­кретных составляющих исторического знания. Однако такое равно­душие к предпочтениям, динамичным и переменчивым, потребителя исторической информации было бы чревато неизбежным «затовари­ванием» ее рынка, что оборачивалось бы (и что нередко происходит) совершенно непозволительной роскошью, бессмысленной тратой общественных ресурсов, возможными разве что при тотальной ого-сударствленности историописания, либо при его «дотационной» под­держке со стороны каких-либо властных структур.

Стало быть, любой «историопишущий», даже когда для его твор­чества создан режим наибольшего благоприятствования, оказывает­ся вынужденным считаться со свойством избирательности истори­ческой памяти, да и сама общественная среда, так или иначе «доти­рующая» историка, непреклонно и категорично от него того требует. И любое историописание исходит из соображений актуальности, или

182


достопамятности, если, следуя за М. А. Баргом1, определить это его свойство прекрасным русским словом, несущим на себе налет высо­кого стиля и некоторой архаики.

Наконец, признанное во всей своей непреходящей значимости понятие достопамятности обеспечивает столь необходимое в исто­рическом познании критическое отношение к прошлому, позволяя в первую очередь отделить главное от второстепенного. Последнее, коль скоро оно допускается в качестве некой познавательной нормы, влечет за собой следующее важное допущение: историческая память неизменно характеризуется разной степенью интенсивности — от самой высокой до практически нулевой, в зависимости от актуаль­ности, приписываемой на данный момент тем или иным событиям прошлого.

Поэтому любой причастный к процессу исторического познания, сокрушаясь по поводу явлений «беспамятства», драматизируя их, оказывается сплошь и рядом жертвой своего рода «оптического об­мана» (если, разумеется, за этим нет чего-то более предосудительно­го): на самом деле имеет место обусловленное общественной средой распределение и перераспределение интенсивности памяти, из чего прямо вытекает непостоянство ее предпочтений. «Беспамятство», та­ким образом, предстает отнюдь не как тотальное и абсолютное, а всего лишь как следствие некой относительности во взглядах на прошлое, в зависимости от исторических обстоятельств, актуализирующих одни пласты прошлого в неизбежный ущерб другим. Недаром в тех пока еще совсем редких случаях, когда «беспамятство», или — в бо­лее строгом категориальном выражении — забвение попадает в поле зрения исследователя, то оно правомерно располагается вровень с памятью, а отношения, возникающие между ними, определяются, к примеру, как «конфликт между соучастниками»2.

Из этого фактора относительности, который неизбежно сопро­вождает историческое познание с самого момента его возникновения, выводится следствие кардинального значения: переменчивость кри­териев достопамятности, чередование памяти и забвения составляют столь же неизбежную основу того явления, которое уничижительно именуется «переписыванием» истории. На деле же это в первую оче­редь не что иное, как результат ротации научного знания, предпола-

1    См.: Варг М. А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М., 1987.

С. 5-24.

2   Bodei R. Addio del passato: memoria storica, oblio e identita collettiva //

II Mulino. 1992. № 2. P. 190.

183


гающей замещение его старых, утративших актуальность составля­ющих новыми, эту актуальность обретшими. Разумеется, мотивации при выборе и выработке шкалы достопамятностей могут быть весьма различными, в том числе и откровенно сомнительными в моральном плане, но никак не к ним одним должны сводиться оценки тех новых результатов, которые дает историческое познание, якобы нещадно и безжалостно «переписывающее» историю.

Эта возможность постоянной «перенастройки» шкалы достопа­мятностей чревата еще одним «пороком», который приписывается историческому познанию с легкой руки его критиков. Причем среди последних иногда встречаются весьма престижные имена типа уже упоминавшегося Джулиано Прокаччи, который однажды откровен­но посетовал на, как правило, плохо осознаваемую опасность, подсте­регающую любого, кто берется за изучение истории, руководствуясь соображениями голого практицизма: «...Идея "пользы истории"... таит в себе некое коварство или даже несколько его разновидностей. Первое из них состоит во взгляде на прошлое как на кладезь премуд­рости, содержащую всего понемногу, что заключает в себе серьезные факторы риска, проявляющиеся в использовании этого прошлого в сугубо политических целях»1.

Действительно, мысль о ловушках, коварно расставленных прош­лым, оцениваемым с точки зрения его «пользы», причем нередко примитивно представляемой, далеко не беспочвенна. Что откровен­но беспочвенно, так это попытка оспорить, причем с позиций утопи­ческого исторического сознания, «технологию» исторического поз­нания, согласно которой прошлое действительно и есть тот самый неистощимый «кладезь премудрости», а его неистощимость является залогом бесконечности познавательного процесса. Иными словами, человеческая субъективность, познающая прошлое, может задавать, вступая с ним в диалог, бесчисленное множество вопросов, бесконеч­но варьирующихся во времени и пространстве.

Бесспорно, что избирательность памяти во всем разнообразии ее рассмотренных последствий представляет собой первостепенный ин­терес как функция исторического сознания, не являясь, правда, на се­годняшний день одним лишь его монопольно обретенным атрибутом. Наличие мнемонического компонента, относящегося к сфере челове­ческой субъективности и отражающего историческую преемствен­ность в общественных процессах, заметно и в других, сопредельных с той же историей, обществоведческих дисциплинах. В частности,

1   Filippini Е. Op. cit. 184


в политической науке и социологии политики параллельно и даже с некоторым опережением по сравнению, например, с историко-ан-тропологическими исследованиями «новой исторической науки», предпринимались попытки усовершенствования соответствующего научного аппарата. И хотя это происходило далеко не всегда в преде­лах собственно итальянистики, она также оказывалась в «поле тяго­тения» этих новых веяний в отечественном обществознании.

С точки зрения соотносимости категориального аппарата истории и политической науки весьма показателен пример категории «по­литическая культура», которая возникла и с начала 1970-х гг. посте­пенно вошла в научный оборот, будучи в своей терминологической первооснове навеяна политической наукой опять-таки западного, по-видимому, бихевиористского происхождения. В той господствующей версии, в какой данная политологическая категория утвердилась на сегодняшний день в отечественной науке, благодаря А. А. Галкину, — это «спрессованный в общественном сознании институциализиро-ванный и неинституциализированный исторический и социальный опыт национальной или наднациональной общности, оказывающий определяющее воздействие на формирование ценностных систем, общественных ориентации и в конечном итоге на поведение ин­дивидов, малых и больших социальных групп. Иными словами... политическая культура — это зафиксированная в законах, обычаях, оценках и подходах к общественным явлениям "память" о прошлом, сохранившаяся в обществе в целом, а также у его отдельных элемен­тов, в первую очередь у национальных групп (в мультинациональном обществе) и социальных слоев»1.

Приведенное определение очевидным образом указывает на од­ноименность и однопорядковость, даже на известное сходство обеих категорий: и политическая культура, и историческое сознание опре­деляются через понятие исторической памяти, в каждой из них в ка­честве системы координат заложена шкала исторического пространст­ва и времени. Вместе с тем их соотнесение позволяет обогатить ка­тегорию «политическая культура», которая сама по себе предстает в недифференцированно-«спрессованном» виде. Тогда как одна из основных функций исторического сознания, что уже не раз отмеча-

1 Галкин А. А. Размышления о политике и политической науке. М., 2004. С. 29. См. также: Фадеева Л. А. Интеллектуалы, интеллигенция и концепция политической культуры // Диалог со временем — 3. М., 2000. С. 279-290; Верченое Л. И., Вуйчич В. Понятие политической культуры // Политическая наука. 2000. № 4. С. 141-154.

185


лось, — селективность в отношении к опыту прошлого, т. е. установ­ление критериев достопамятного, — позволяет выявить «пропорции» различных компонентов этого исторического опыта, а следователь­но, более четко структурируя таким образом политическую культу­ру, обогатить наши представления о ней.

В некоторых уточнениях относительно ее дисциплинарной при­надлежности нуждается также и одна из составляющих категории «политическая культура», а именно собственно «культура». В дан­ном контексте это слово употреблено, скорее, в том смысле, каким его обычно наделяет культурантропология, согласно представлениям ко­торой «культура понимается не в качестве комплекса индивидуаль­ных достижений искусства, литературы, науки, философии и т. д., но как система ментальных и психологических условий человеческого поведения, существующих в данном обществе в определенную эпоху, включая... установки и привычки сознания и способы артикуляции мира»1.

К той же в своей основе культурантропологии восходит и явно перекликающийся с понятием политической культуры термин «мен­талитет». Более употребимый в варианте «ментальность», не очень корректном с точки зрения норм русского словообразования, он тем не менее получил широкое распространение в отечественных исто­рических исследованиях последнего времени, посвященных пробле­матике реконструкции картины мира у людей прошлого2. Правда, в самое последнее время «менталитет» и «ментальность» несколько потеснены — не исключено, что в угоду всего лишь терминологиче­ской вычурности — понятиями «репрезентация» и «коллективное воображение»3.

1   Гуревич А. Я. От истории ментальностей к историческому синтезу //

Споры о главном. Дискуссии о настоящем и будущем исторической науки

вокруг французской школы «Анналов» / Отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М.,

1993. С. 20. См. также: он же. Двоякая ответственность историка // Пробле­

мы исторического познания. С. 11-24.

2   Подробнее об этом см.: Гуревич А. Я. От истории ментальностей к ис­

торическому синтезу. С. 25-29; он же. Ментальность как пласт социальной

целостности (ответ оппонентам) // Споры о главном. С. 49-50; он же. Исто­

рический синтез и Школа «Анналов». М., 1993; История ментальностей, ис­

торическая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.

М., 1996; Кусов В. Г. Категория ментальности в социологическом измерении //

Социологические исследования. 2000. № 9. С. 132-135.

3   См., напр.: Селунская Н. Б. Методологическое знание и профессиона­

лизм историка // Новая и новейшая история. 2004. № 4. С. 36.

186


Ради историографической справедливости уместно также вспом­нить о родившемся в сфере социальной психологии, благодаря тру­дам Б. Ф. Поршнева, понятии «психический склад», в наши дни не­сколько менее употребляемом. Оно определялось в созвучии, по всей очевидности, с уже перечисленными понятиями, как социально-пси­хологическое явление, отвечающее «тенденциям устойчивости, тра­диций в жизни той или иной общности людей»1.

Возвратимся, однако, к понятию «культура»: еще более углублен­но и детально проработанное, оно оказалось в фокусе историософ­ского исследования К. М. Кантора2. Согласно его концепции, в том многослойном образовании, каковым является культура общества, самый значимый элемент — это ядро, или «парадигма», представля­ющая собой «некую устойчивую бытийственную форму сознания, относящуюся к сфере социальной онтологии»3. Такой подход к по­ниманию культуры, предполагающий наличие ее особой аксиосферы, служит основой культурно-генетического метода, или метода истори­чески-культурной генетики, восходящего к классическому наследию марксистского историзма и привлекающего современное общество­ведение своими широкими эвристическими возможностями4.

Очевидная в данном случае близость, если не вообще совпадение, предметов исследования историософии и истории, понимаемой как конкретно-историческое исследование, или историописание, даже при далеко зашедшем процессе интеграции научного знания, вле­чет за собой неминуемые междисциплинарные коллизии. Историо­софская точка зрения недвусмысленно полемична при определении статуса «событийного» историописания в системе обществоведче­ского знания. Конкретно-историческое в представлении историо-софа суть «фактография», а исторические факты, подаваемые исто­риком как «единственно несомненное» в исторической науке, на са­мом деле, по данной логике, «столь же проблематично, как и ее кон­цепции» 5.

И по данной же логике, исключительная сфера компетенции ис-ториософа, куда, как можно предположить, историку-«фактографу»

1   Поршнев Б. Ф. Принципы социально-этнической психологии. М., 1964.

С. 2.

2   См.: Кантор К. М. История против прогресса. Опыт культурно-истори­

ческой генетики. М, 1992.

3   Там же. С. 11.

4   См.: Там же. С. 12-24.

5   Там же. С. 3.

187


путь заказан, — это «Идея Истории, предопределяющая выбор фак­тов, их трактовку и композицию»1. Тогда как сама история, по опре­делению «фактографическая» и «событийная», обречена на суще­ствование в виде чистого нарратива, разновидности занимательной беллетристики, нескончаемого «каравана историй», если употребить выражение, вынесенное в название одного из новейших отечествен­ных историко-популяризаторских изданий так называемого гламур-ного жанра.

Однако, как было показано выше, интеллектуальная история, например, давно и с успехом осваивает ту исследовательскую нишу, которая иногда почитается сугубо историософской: здесь позволи­тельно еще раз сослаться на положения, сформулированные М. А. Бар-гом о функции исторического сознания (а в нем и воплощена «Идея Истории»), определяющей «отбор, объем и содержание до­стопамятного»2. Равным же образом современное историческое поз­нание, как и смежные с ним отрасли обществоведения, весьма пре­успело на путях использования категории «цивилизация». По оп­ределению М. А. Барга, она представляет собой «обусловленный природными основами жизни, с одной стороны, и объективно-исто­рическими ее предпосылками, с другой, уровень развития челове­ческой субъективности, проявляющийся в образе жизни индивидов, в способе их общения с природой и себе подобными»3.

Примерно в том же ключе вопрос об основах цивилизационной общ­ности решался Г. Г. Дилигенским. Эти основы, по его справедливому мнению, «надо искать в неких типических для больших исторических эпох принципах отношения людей к миру и своей собственной жиз­ни. ...Такие принципы проявляются яснее всего в исторически опре­деленных системах мотивации человеческой деятельности, в питаю­щих ее мотивы ценностных образованиях, которые проникают, так сказать, во всю толщу общества, усваиваются в той или иной мере всей массой составляющих его индивидов и превращаются в их соб­ственные осознанные или подсознательные психологические уста­новки. В сущности, эти установки, общие для людей, принадлежащих к определенной цивилизации, выражают исторически конкретный

1   Там же.

2   Барг М. А. Указ. соч. С. 6.

3   Барг М. А. О категории «цивилизация» // Новая и новейшая история.

1990. № 5. С. 35. Об этой грани научного творчества М. А. Барга см.: Гутно-

ва Е. В. Пережитое. М., 2001. С. 235; Винокурова М. В. Михаил Абрамович

Барг: путь историка // Средние века. Вып. 64. М., 2003. С. 324-328.

188


способ осмысления ими своего общественного и индивидуального бытия»1.

Одним словом, история в своем твердом намерении словно бы оглянуться на саму себя переживает настоящий «бум» целого ряда одноименных понятий, таких как «историческое сознание», «истори­ческая память», «политическая культура», «культура», «менталитет», «репрезентация прошлого», «коллективное воображение», «психи­ческий склад», «национальная идея», «цивилизация» (данный поня­тийный ряд, по-видимому, оставаясь открытым, и может быть про­должен). В свете них исторический опыт — это уже неотъемлемое свойство и содержание сознания массовых слоев общества, а не неч­то от них отчужденное и всецело монополизированное когортой по­священных, образующих замкнутую профессиональную корпорацию историков, по долгу службы выступающих в качестве единственных хранителей и толкователей наследия прошлого.

Монопольное право на историческое познание, жестко обуслов­ленное профессиональной компетентностью, оказывается оспорен­ным, когда в ранг познающего субъекта возводятся массы непосвя­щенных в тайны профессии историка2. Впрочем, оспоренным оказы­вается установленный еще во времена древности принцип «адресно­сти» самого результата исторического исследования, в идеале долж­ного якобы служить исключительно средством морального и полити­ческого обучения, чем-то вроде дидактического пособия для высших представителей правящей элиты, а никак не для человека «толпы»3.

Разумеется, вопрос об усвоении «уроков прошлого» или, что на­много чаще случается, о полном пренебрежении или неумении вос­пользоваться ими власть предержащими заслуживает особого рас­смотрения4. Правда, это извечное хрестоматийное видение отноше­ний властителей и мыслителей как коллизии между недомыслием

1   Дилигенский Г. Г. «Конец истории» или смена цивилизаций? // Воп­

росы философии. 1991. № 3. С. 32. О современной теории цивилизации см.

также: Проблемы исторического познания. С. 46-113.

2   Подробнее об этом см.: Kolomiez V. La ricerca storica dei tempi della Pere-

strojka: un primo bilancio della «nuova storia» nella ex-Unione Sovietica //

Informazione. 1992. №. 22. P. 3.

3   См.: Барг M. А., Авдеева К. Д. От Макиавелли до Юма: становление ис­

торизма. М, 1998. С. 11.

4   См.: Рубинштейн Е. Б. Размышляя над книгой о становлении историз­

ма // Диалог со временем — 2. / Под ред. Л. П. Репиной, В. И. Уколовой. М.,

2000. С. 282-283.

189


первых и провидческой мудростью вторых на деле оказывается лишь одним из вариантов решения проблемы, причем достаточно упро­щенным. Многомерность взаимодействия интеллектуальной и власт­ной сред отмечается в последних исследованиях, делающих акцент на становлении самостоятельности науки, обретении ею рефлектив­ной дистанции, что представляет собой итог властных практик или выражение политических интересов самих интеллектуалов1.

Пока же, однако, пессимистический взгляд на прикладные воз­можности исторического знания — того же усвоения «уроков про­шлого» как элитами, так и массами, — остается, по всей видимости, преобладающим и не в последнюю очередь по причине прогресса по­литической науки и социологии — дисциплин, наделенных не только мировоззренческими, но и заметно выраженными менеджериальны-ми функциями2, и потеснивших на поприще осуществления послед­них историю. И при этом же, однако, такое неблагоприятное соотно­шение, сложившееся вроде бы и не в пользу истории, отнюдь не ведет к полному упразднению менеджериальных функций и возможностей исторического познания, а напротив, делает их, как уже отмечалось, более востребованными.

Действительно, любое общество имеет у себя в обращении некую совокупность знаний о прошлом, которые оно, как и сами способы и механизмы этого обращения, по необходимости упорядочивает и регламентирует средствами «политики памяти», «публичного ис­пользования истории», «стратегий напоминания о прошлом», нако­нец, «формирования исторического сознания»3. Попутно отметим, что «формирование сознания» — понятие достаточно продуктивное в политическом дискурсе советской эпохи: к примеру, социально-психологические исследования 1960-х гг. — эпохи «строительства коммунизма» — как раз и получили узаконение в правах своего науч­ного гражданства известным идеологическим постулатом «формиро­вания нового человека».

1   См.: Бобкова М. С. Наука и власть: научные школы и профессиональ­

ные сообщества в историческом измерении // Новая и новейшая история.

2003. №3. С. 216-217.

2   См.: Здравомыслов А. Г. Поле социологии: дилемма автономности

и ангажированности в свете наследия перестройки // Общественные науки

и современность. 2006. № 1. С. 5.

3   См.: Савельева И. М., Полетаев А. В. Знание о прошлом: теория и исто­

рия. В 2 т. Т. 2. Образы прошлого. СПб., 2006. С. 392; Burner М. L. Strategies

of Remembrance. The Rhetorical Dimensions of National Identity Construction.

Columbia, 2002.

190


Итак, подобно другим составляющим понятийного ряда, близким и родственным между собой, «складываясь в процессе исторического развития, политическая культура создает своеобразные "археологи­ческие" напластования в общественном сознании»1. Эти напластова­ния, или, используя все ту же меткую и точную «археологическую» метафору, культурные слои, доходят до сегодняшнего дня в настоль­ко уплотненном, «слежавшемся» виде, что само по себе предполагает постановку вопроса относительно их идентификации по историче­скому признаку, как если бы речь шла о датировке и атрибуции ос­татков материальной культуры какой-нибудь древней цивилизации, извлеченных из археологического раскопа2.

Как и в археологии, в политической культуре и понятиях, ей сопредельных, исследователя занимает проблема «толщины» каж­дого из выявляемых культурных слоев, причем с учетом той разницы, что они пребывают, в отличие от ископаемых древностей, в состоя­нии динамической переменчивости, а никак не статической непод­вижности. Иначе говоря, это проблема все той же достопамятности, или избирательности исторической памяти, в свою очередь, глубо­ко историчной по своей природе, и соответственно — исторической структуры каждого из феноменов, образующих уже упомянутый по­нятийный ряд.

Несомненно, выводы о подобного рода явлениях и процессах, как они наблюдаются «невооруженным глазом», нуждаются в вери­фикации, а стало быть, сами явления и процессы — в анализе, в том числе количественном. При этом раздельному рассмотрению подле­жит элитарный (профессиональные «репрезентаторы» прошлого) и массовый («профаны», «простые смертные», «непрофессионалы») уровни исторического сознания, ибо на каждом из них по-своему ре­ализуется уже не раз упомянутая важная специфическая функция данной формы общественного сознания, состоящая в установлении критериев отбора, объема и содержания достопамятного. Такие кри­терии, покуда речь идет об историческом сознании элитарного уров­ня, обладают более или менее выраженной однородностью, определя­ясь в каждую эпоху единством менталитета историков, совпадением их гносеологических установок, способов истолкования содержания

1   Бурлацкий Ф. М., Галкин А. А. Современный Левиафан. Очерки полити­

ческой социологии капитализма. М., 1985. С. 245-246.

2   См.: Коломиец В. К. Историческая преемственность и массовое созна­

ние в Италии 80-х годов // Рабочий класс в мировом революционном про­

цессе 1987 / Отв. ред. А. А. Галкин. М, 1987. С. 204.

191


истории1. Однако в этих определяющих элементах заложена и стой­кая тенденция к дифференциации: на уровне массового историческо­го сознания она многократно усиливается, а избирательность памяти «простых смертных» демонстрирует ее куда большую жесткость и, если угодно, даже жестокость2.

При «измерениях» состояния исторического сознания путем вы­явления существующей в нем «шкалы достопамятностей» само по­нятие достопамятного «поворачивается», естественно, теми или иными сторонами своего смысла в зависимости от принципов пост­роения «"предъявляемого" исторического события иного ряда, зада­ющего в каждом случае свою особую меру достопамятности. Здесь, однако, важна сама информативность вариантов соответствующей процедуры3.

К сожалению, наличные эмпирические данные позволяют вос­произвести эту «шкалу достопамятностей» только в том ее виде, как она существовала по состоянию на десятилетие 1980-х гг. Возможно, с известной натяжкой, а по отдельным пунктам и с корректировкой, выявленные закономерности, представленные в некоторой динамике и с разной степенью протяженности, распространимы и на последую­щее время. Во всяком случае, в общей сложности были заданы три варианта «шкалы достопамятностей», разнящиеся между собой вре­менными пределами длиною в 35, 50 и 88 лет.

Самая краткосрочная ретроспектива с охватом в три с полови­ной десятилетия вместила в себя следующие события итальянской истории, наделенные в глазах жителей страны на Апеннинах особой важностью, как это видно из результатов демоскопического исследо­вания, проведенного в 1983 г.4

1   См.: Барг М. А. Индивид — общество — история // Новая и новейшая

история. 1989. № 2. С. 45-56.

2   См.: Историческое сознание в современной политической культуре.

(Материалы круглого стола) // Рабочий класс и современный мир. 1989.

№ 4. С. 107.

3   См.: Коломиец В. К. Проблемы новой Европы. Футурологические иссле­

дования, моделирование и сценарии для Европы. Международная научно-

практическая конференция. Гориция (Италия). 5-16 сентября 1994 года //

На переломах эпох. Политическая трансформация российского общества.

Из материалов научно-практических конференций, симпозиумов, круглых

столов. 1989-2006. М, 2006. С. 69-76.

4   См.: Mieli P. Op. cit. Р. 103.

192


Таблица 1

Какое из нижеперечисленных событий в истории Италии за последние 35 лет вам представляется самым важным?

(в процентах от числа опрошенных)

Поражение Народного фронта на выборах 18 апреля 1948 г.

19,2

Первые правительства левоцентристской коалиции

8,5

События 1968 г.

19,2

Победа сторонников аборта на референдуме в 1974 г.

15,5

Правительства национальной солидарности

6,2

Приход к власти впервые в качестве председателя Совета министров — представителя неконфессиональной партии Джованни Спадолини

8,3

Приход к власти впервые в качестве председателя Совета министров социалиста Беттино Кракси

6,7

Нет ответа

16,3

Годом позже ретроспектива, увеличенная до размеров полувеко­вой протяженности, дала новую «шкалу достопамятностей» итальян­ской истории, причем с заметным смещением исторических предпоч­тений1

Таблица 2

Какое из нижеперечисленных событий в истории Италии за последние 50 лет вам представляется самым важным?

(в процентах от числа опрошенных)

Фашизм

16,6

Национально-освободительное движение периода Второй мировой войны

12,2

Период послевоенного восстановления

13,8

Создание правительства левоцентристской коалиции

2,2

События 1968 г.

6,4

Тридцатилетие правительств во главе с Христианской демократией

9,3

Терроризм

36,2

Первое правительство во главе с социалистом

3,5

Не знаю, нет ответа

0,6

1 См.: Mieli P. Gli italiani е il fascismo. II duce ё lontano // L'Espresso. 1984. №. 38. P. 14. Опрос проведен службой «Монитор» по заказу еженедельника «Эспрессо».

193


Наконец, самая протяженная — 88-летняя — ретроспектива оце­нивалась еще по одной «шкале достопамятностей» в 1989 г.: эта дата словно бы послужила завершением XX столетия и символическим началом новой исторической эпохи — эпохи глобализации, за точку отсчета которой, как известно, были приняты события, получившие мировой резонанс, — падение Берлинской стены и крах реального со­циализма. Кроме того, достопамятное рассматривалось в иных про­странственных пределах, уже не ограниченных одной лишь Италией, а охватывающих всю мировую историю, причем не только полити­ческую, но и других сфер человеческой деятельности. В итоге этот демоскопический зондаж выявил следующее распределение истори­ческих предпочтений1.

Таблица 3

Какие, по вашему мнению, десять самых важных событий, десять поворотных моментов решающего значения в области политики, науки, нравов, экономики и культуры в наибольшей степени определили XX в.?

(в процентах от числа опрошенных)

Пенициллин (и антибиотики)

41

Перестройка

26,3

Вторая мировая война

24,1

Завоевание космоса

23,7

Эмансипация женщины

22,8

Радио и телевидение

21,5

Компьютер

20,5

Атом

15,6

II Ватиканский собор

12

Первая мировая война

11

Таким образом, протяженность заданной ретроспективы каждый раз предопределяет ту или иную значимость события по сравнению с другими, соседствующими с ним в пространстве и во времени, как и сам набор этих событий. Одним словом, устанавливается мера их достопамятности, в результате чего происходит разграничение меж­ду главными событиями и второстепенными. Исторический опыт об-

1 См.: Battista P. Guerra о расе? // Ероса. 1989. № 2043. Р. 175. Опрос по общенациональной репрезентативной выборке проведен СВГ — Объединен­ной исследовательской службой в Триесте.

194


 



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.