WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

Отсюда вывод: протяженность и интенсивность постсоциалистического инфляционного кризиса - существенный параметр, оказывающий влияние и на возможности финансового маневра в процессе стабилизации, и на долгосрочные характеристики национальной денежной системы в постстабилизационном периоде. Страны, которые провели быструю и радикальную дезинфляцию или не прошли период экстремально высокой инфляции, имеют значительную свободу маневра в области бюджетной политики, могут позволить себе большие объемы внутреннего финансирования дефицита бюджета, сохраняют высокий уровень монетизации экономики. Страны, в которых дезинфляция осуществлялась медленно и непоследовательно, и где период высокой инфляции растянулся, сталкиваются с проблемой устойчиво низкого уровня монетизации экономики в постстабилизационном периоде. Они вынуждены жестче контролировать внутреннее финансирование дефицита бюджета на этапе стабилизации.

На рисунке 1 показано, что ниже всего коэффициент монетизации в прошедших гиперинфляцию странах, и это естественно. Выше всего коэффициент монетизации в Словакии и в Чехии, где логарифм накопленной инфляции наиболее низкий. Зависимость эта понятная, соответствует всем положениям экономической теории и должна всегда учитываться при формулировании и проведении стабилизационной политики. Более интересно, что существует хотя не столь жесткая, но статистически выявляемая зависимость между логарифмом накопленной инфляции и уровнем государственных доходов к ВВП, с которым государство выходит из периода высокой инфляции. Это показано на рисунке 2.

Рис. 2

Диаграмма рассеивания к уравнению, связывающему отношение доходов государственного бюджета к ВВП в 1995 г. с логарифмом накопленной инфляции (1991 1995 гг.)

Примечание: Азербайджан - 1, Албания – 2, Армения – 3, Болгария – 4, Венгрия – 5, Грузия – 6, Казахстан – 7, Кыргызстан – 8, Латвия – 9, Литва – 10, Македония – 11, Молдова – 12, Польша – 13, Россия – 14, Румыния – 15, Словакия – 16, Словения – 17, Таджикистан – 18, Украина – 19, Хорватия – 20, Чехия – 21, Эстония – 22.

Здесь тоже внизу страны, прошедшие гиперинфляцию, например, Грузия. А на самом верху те же самые Чехия, Словакия, Венгрия - страны с наименьшей накопленной инфляцией. Естественно, это не единственный фактор, влияющий на долю налоговых изъятий, но, тем не менее, связь явно просматривается. Чем выше накопленная инфляция, тем с более низкими налоговыми изъятиями выходит соответствующая страна из периода стабилизации. Это очень хорошо видно если сравнить развитие событий в России и Польше, показанное на рисунках 3 - 7.

России, избравшей путь “мягкого” вхождения в рынок, прошедшей период длительной и высокой инфляции, приходится сокращать государственные расходы до уровня существенно более низкого, чем в Польше, осуществившей стратегию радикальной дезинфляции.

Рис. 3

Рис. 4

Рис. 5

Рис. 6

Астахову! Рис. 7 - убрать нижнюю сирен. линию, по сирен. квадратикам построить линию

Рис. 7

В Польше инфляция снижается достаточно быстро. В России она идет вверх, но затем снижается и к 1996 г. примерно выходит на тот же уровень, что и в Польше. Однако на тот же уровень инфляции мы выходим с разными показателями монетизации экономики и государственных доходов. Как вы видите, монетизация в Польше стабилизируется на уровне выше 30%, монетизация в России быстро падает примерно до 10%. Только в 1997 году началось медленное наращивание коэффициента монетизации. То же самое относится и к государственным доходам. В Польше происходит стабилизация на уровне вышеградского равновесия чуть ниже 50%. В России происходит эрозия доходной базы бюджета и она снижается до величин близких к 30% ВВП.

Подобное развитие событий характерно не только для России и Польши, но и для многих других постсоциалистических стран. Их опыт показывает, что выявленная В. Танзи на примере Аргентины зависимость между инфляцией и государственными доходами применительно к ним имеет гораздо более широкий смысл. Речь идет не столько о падении государственных доходов, связанным с запаздыванием налоговых поступлений и их обесценением в условиях инфляции. Высокая инфляция создает обстановку финансовой мягкости и, соответственно, финансовой безответственности. Она консервирует мягкие бюджетные ограничения.

Низкий коэффициент монетизации порождает широкое распространение различного рода суррогатов: бартера, низкокачественных заменителей денег и т.д., долларового наличного оборота. Все это прекрасные средства для ухода от уплаты налогов. Укоренение этой практики провоцирует формирование дурной налоговой культуры, которую очень легко укоренить, но с которой очень трудно бороться.

Россия, как и многие другие государства СНГ, завершила денежную стабилизацию в 1996-97 гг. при низких показателях монетизации, которые нельзя быстро нарастить, и при относительно низких показателях доли государственных доходов в ВВП. Правда низкими они являются лишь относительно государств вышеградской группы (если говорить о постсоциалистическом пространстве). Есть распространенная статистическая ошибка, связанная с тем, что при обсуждении фискальных проблем России в расчет берется только федеральный бюджет без социальных фондов. Тогда получается, что государственные доходы в России аномально низки. На самом деле, государственные доходы России к ВВП по консолидированному бюджету с учетом социальных фондов и сегодня примерно равны соответствующему показателю в США. Для большой и достаточно культурно-разнородной страны с не очень высоким уровнем ВВП, они весьма высокие.

Широкое распространение теневой экономики, утвердившееся в общественном сознании признание современных налогов чрезмерными и избыточными, а также массовое одобрение фактов уклонения от уплаты налогов - все это показывает, что близкая к 30% доля государственных доходов в ВВП (учитывая нашу предшествующую историю, в т.ч. постсоциалистическую), по всей видимости, достаточно близка к реалистичному верхнему пределу для нашей страны на ближайшую перспективу. Можно спорить о том, можно ли изъять из российской экономики в форме налогов не 30%, а 32% ВВП. Но, реалистично оценивая социальное отношение к налогам, сформировавшуюся дурную налоговую традицию, низкий коэффициент монетизации, лишь далеко выйдя за рамки реальности, можно представить себе, что российское государство в ближайшие годы будет способно изъять 40% или 45% ВВП.

Однако уровень принятых обязательств никак не совместим с уровнем государственных доходов в 30-32%. Расчет социальных обязательств, принятых в различных нормативных актах, - задача достаточно сложная. Есть законы, по поводу которых все знают, что они не выполнялись и не будут выполняться, а соответствующие расходы не включаются в бюджет. Есть законы, по поводу которых предполагается, что может быть они будут выполняться, а может быть нет. Есть законы, которые действительно выполняются.

При наших попытках оценить уровень государственных обязательств, предусмотренный нынешним законодательством, мы выходим на величины в диапазоне между 40 и 45% ВВП. Отсюда следует политически неприятный вывод. Если мы сохраним завышенный уровень обязательств, который явно не покрывается текущим налоговым потоком, это ведет к дальнейшему сокращению налоговых поступлений. Государство само выступает в роли главного неплательщика, главного финансового нарушителя, само расшатывает налоговую дисциплину. Если государство хронически не выполняет свои обязательства, оно предлагает прекрасное алиби для недобросовестных налогоплательщиков, рассуждающих примерно так: “почему я должен платить налоги, а государство своих обязательств не выполняет. Разве это справедливо”

В принимаемые бюджеты закладываются расходы, явно превышающие возможное финансирование на базе налогов и ответственных заимствований. Опыт 1992-95 гг. в России и опыт других стран, показывает, что если после стабилизации бюджетные обязательства не приведены в соответствие с реалиями, неизбежно происходит дальнейшая эрозия налоговой базы. Разрыв между уровнем обязательств и реальным финансированием при этом не стабилизируется, а продолжает расти, и никакие административные усилия не позволяют радикально переломить эту тенденцию. Опыт борьбы за повышение собираемости налогов в 1997 г. (которая в определенные периоды велась достаточно энергично) показывает, что главным препятствием на этом пути является огромный уровень бюджетной задолженности, который нельзя игнорировать.

Из этой точки есть только три возможных траектории выхода. Первая из этих траекторий предполагает, что мы делаем вид, будто ничего не происходит. По вполне понятным причинам сокращение обязательств - политически тяжелая и нерентабельная задача, поэтому можно продолжать включать в бюджет нереальные налоговые доходы и смотреть, что из этого получится. Это линия, которая была последовательно проведена в утвержденном бюджете 1997 года. Последствия понятные и заданные: продолжается эрозия налоговой базы, сокращается налоговый поток, растут невыполненные бюджетные обязательства (на уровне социально-бытовом - пенсионеры по нескольку месяцев не получают пенсии, офицеры - свое денежное довольствие и д.т.). Социальное напряжение растет. И в какой-то момент становится ясно, что дальше проводить эту политику невозможно, она должна быть изменена.

После того, как эта точка пройдена, дальше число реальных траекторий сводится к двум. Одна из них - переход к популистской политике, возврат к эмиссионному финансированию дефицита госбюджета. Возможно эксперименты подобного рода в России будут проделаны снова. Механизм развертывания инфляционного кризиса в этом смысле хорошо изучен и не нуждается в подробном обсуждении. Единственное, что важно понять: при стабилизации после инфляционного эксперимента мы уже не вернемся в ту же точку, с которой он начинался, а войдем в другую точку, которая будет характеризоваться более низким коэффициентом монетизации и более низким отношением реальных налоговых доходов к ВВП. То есть мы войдем в точку, где столкнемся с теми же проблемами избыточных бюджетных обязательств, однако на существенно более низком уровне реальных доходов и расходов бюджета.

После этого все равно придется ограничить государственные обязательства объемом реального финансирования. Надеяться на стабилизацию налоговых поступлений можно лишь когда пройдена точка, в которой ответственные обязательства государства примерно соответствуют его реальным возможностям финансирования таких обязательств. Лишь с этого времени можно надеяться на устойчивую стабилизацию доли налоговых поступлений в ВВП.

Как видно из проведенного выше анализа различных траекторий, мы в эту точку неизбежно попадаем. Мы можем попасть в нее раньше или позже, можем попасть на нынешнем уровне налоговых изъятий, можем попасть на более низком уровне налоговых изъятий после популистских экспериментов. Это значит, что либеральной экономической политике, политике, направленной на ограничение обязательств государства уровнем реальных доходов, нет альтернативы, она жестко задана для России той экономической ситуацией, в которой она сегодня оказались.

Фундаментальная проблема, возникающая при попытках следовать этим курсом, заключается в жестком противоречии, экономически необходимого и политически возможного. Хорошо известна связь между экспансией социальных обязательств, расширением избирательного права на низкодоходные группы и ростом участия низкодоходных групп в голосовании. В стабильных демократиях, которые шли от ограниченной цензовой демократии к демократии, основанной на всеобщем избирательном праве, фактором, который в какой-то степени ограничивал форсированное наращивание обязательств, было то, что политическое участие, участие в выборах низкостатусных и низкодоходных групп традиционно было более ограниченным, чем высокостатусных и высокодоходных.

Более активное участие в выборах средне- и высокодоходных групп по сравнению с низкостатусными - фактор, расширяющий свободу политического маневра в отношении ограничения государственной нагрузки на экономику. В России, да и в большинстве других постсоветских стран, в силу иной истории, ситуация диаметрально противоположна. В них еще жива традиция, когда участие в голосовании было признаком политической лояльности к социалистической системе. В этой связи, в России есть зависимость обратная - низкостатусные и низкодоходные группы более активно участвуют в голосовании, чем средние- и высокостатусные. В результате выясняется, что политика, которая экономически жестко задана, политически крайне трудна в осуществлении.

На мой взгляд, в этом противоречии - база рваного ритма российских либеральных реформ. Они начинаются в условиях очевидного и острого кризиса, как, скажем, в начале 1997 года, в условиях многомесячных задержек по выплате пенсий и денежного довольствия и т.д., а при малейших признаках стабилизации, начинают тормозиться в силу действия политических факторов. То, как будет разрешаться противоречие между жестко политически заданной либеральной экономической политикой и серьезными политическими ограничениями возможностей ее реализации, будет определять развитие событий в России на протяжении следующих 10-15 лет.


1 См. Е.Гайдар. Анатомия экономического роста.М., Из-во Магистр. 1997, с.192

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.