WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

Несмотря на усвоение начал западной конституционной демократии, государство было ограниченно, а сформировавшаяся двухпартийная система стала воплощением союза консерваторов - финансовых и земельных баронов, высшего духовенства и бывших монархистов против либеральных профессионалов, интеллектуалов, торговцев, а также всех антикастово настроенных лиц. Данный период олигархического правления закончил свое существование с увеличением роли государства, так как новая волна иммиграции и формирование индустриального рабочего класса (в частности, в условиях импортозамещения как результата кризиса мировой экономики в период между двумя мировыми войнами) создали необходимость в “кооптировании” указанных “опасных” классов в политическую систему. Ряд политических “предпринимателей”, в частности, Перон в Аргентине и Варгас в Бразилии, продемонстрировали, как можно сколотить популистскую коалицию. Тем не менее, колониальное наследие по- прежнему сохраняется в умах и правителей, и тех, кем правят.

Латиноамериканские страны находились в постоянном поиске легитимного правительства, поскольку вершина колониальной патримониальной системы- корона- была изъята из государственного устройства. В патримониальном государстве, для которого столь основополагающи приказ и указ, легитимность приказа определяется легитимностью лица, издавшего подобный приказ. Отсюда и важность в латиноамериканских органах государственной власти как постоянного удостоверения легитимности- но не акта, а того лица, которое исполняет его. Отсюда настойчивое обращение к корпоратизму, самым ярким примером которого служит система, установленная правящей Революционно-институциональной партией после мексиканской революции.

Следующий момент, который нужно отметить - это то, что в 19-ом веке Латинская Америка была успешно интегрирована в Либеральный международный экономический порядок (ЛМЭП), созданный Pax Britannica. Экономической политикой этого альянса был либерализм, а успех его был беспрецедентен. Так, на рубеже веков Аргентина считалась равной США. В нынешнем же столетии был период когда, в общем и целом, Латинская Америка отрицала ЛМЭП, и весь континент оправдывал дирижизм. Как бы то ни было, экономические успехи стран континента были более чем внушительными, и это также нуждается в некотором объяснении. Однако с долговым кризисом 80-ых и последующим периодом неразберихи, (Чили эпохи Пиночета- наиболее яркое исключение), когда все прежние дирижистские панацеи были разом отринуты, пришло время возврата к политике экономического либерализма, датированной 19 веком. Насколько же велика вероятность того, что недавний поворот к экономическому либерализму продлится дольше, чем в 19 веке

2. Политическая экономия послевоенного развития Латинской Америки

Ответить на поставленный выше вопрос уместно другим вопросом: почему, в отличие от Восточной Азии, Латинская Америка не восприняла режим развития- ориентацию вовне, который сегодня общепризнанно считается необходимым для становления устойчивого и равномерного роста в долгосрочной перспективе

Дж. Сакс полагает, что объяснение того, почему экспортоориентированная стратегия стала возможной именно в Восточной Азии, а не в Латинской Америке, заключается в конфликте между сельскими и городскими интересами, поскольку “...торговые ограничения имеют тенденцию к смещению получаемого дохода с сельскохозяйственного и добывающего секторов в направлении индустриального сектора и индустрии услуг”. Следовательно, как утверждает Сакс, если сельские интересы (рассматриваемые как уровень, обратный уровню урбанизации) становятся решающим фактором в данном государстве, страна будет успешно развивать экспорт. Однако как отметил в своем комментарии на статью Сакса Вильямсон, политическая сила сельских интересов не обязательно коррелирует с их (интересов) частью относительно населения данной страны в целом. Как пишет Олсон, чем больше круг лиц, потенциально оказывающихся в выигрыше, благодаря действиям группы давления, тем труднее подобную группу организовать. Это отчасти объясняет, почему более развитые страны, в которых меньшая часть населения занята в сельском хозяйстве, субсидируют аграрный сектор, в то время как развивающиеся страны, с большей частью их населения, проживающей в сельской местности, стремятся взимать налоги с сельского хозяйства. Следовательно, аргументы Сакса неубедительны.

Можно было ожидать, что Хиршман как дуайен латино-американских политических экономистов представит на суд свое понимание факторов, которые помешали развитию в Латинской Америки политики, ориентированной вовне, хотя, похоже, с годами он изменил свое мнение. В своей работе 1968 г. он полагает, что из-за влияния доминирующих сельских групп интересов было невозможно субсидировать промышленный сектор непосредственно за счет экспортного сектора - “оптимальная” политика - если (предположительно) установлена и принята к исполнению неэкономическая цель развития индустрии. Вместо этого латиноамериканские правительства случайно и незаметно открыли для себя преимущества поддержания инфляционных режимов с переоцененной национальной валютой как непрямой метод достижения той же цели.

Однако когда для индустриалистов поддержание переоцененной валюты потеряло прежний интерес, они не смогли переломить это сложившееся искажение в области экспортной политики, поскольку они не обладали должным влиянием, отчасти потому, что не занимались экспортом. Отсюда хиршмановский “порочный круг”: “... промышленники не имеют влияния, поскольку они не экспортируют, а не экспортируют они потому, что не обладают влиянием”. Однако, как это бывает в большинстве случаев использования порочного круга как аргумента, это звучит не убедительно, ибо аргументы Хиршмана основываются на крайне частном случае типичного латиноамериканского государства - оторванном от житейских реалий и непредсказуемом деспотическом режиме.

Однако данное мнение несостоятельно. Во-первых, как подчеркивали политологи, латиноамериканские государства, хоть они и выглядят сильными, на самом деле слабы. Причем подобная слабость в большой степени проявляется из-за отсутствия какого- либо согласия по поводу правил политической игры (см. выше раздел 1). Это ведет к разбросу в правилах политической игры во многих странах континента и изначально является следствием провала попытки разрешить фундаментальную проблему политической легитимности, которая возникает во всех политических системах. Подобное отсутствие консенсуса по поводу узаконенного свода политических правил означает, что группы и индивидуумы, которые обнаруживают, что доминирующие правила работают в большей степени на благо других, чем их самих, скорее могут предпочесть разрушить эти правила, чем следовать им.

Типичный латиноамериканский президент, раздраженный отсутствием согласия по поводу правил игры, может запросить столько же власти. сколько запрашивают его более спокойные соседи, но на практике он часто оказывается связанным неопределенностью, порождаемой отсутствием политического консенсуса и своей уязвимостью при использовании политических ресурсов его оппонентами.

Такова точка зрения встревоженного,“ прижатого к стене” правителя, чья борьба за выживание придает ту самую непредсказуемость латиноамериканской экономической политике, по поводу которой справедливо сетует Хиршман.

К 1981 Хиршман рассматривает автономию латиноамериканского государства как относительно ограниченную. Он различает “автономное государство” - “Государство, наделенное собственной волей....(оно) имеет свои интересы, государственные соображения, которые целеустремленно воплощает в жизнь” и “Государство, борющееся с трудностями” - по Хиршману, это “...государство, которое не действует, а реагирует”. Автономное государство- “максимизатор”, в то время как “борющееся государство” - “удовлетворитель”.

Я не нахожу установленнрое Хиршманом различие между “ автономным” и “ борющимся” государством убедительным. Детальное описание моих сомнений по хиршановской типологии государств, однако, увело бы меня в далеко в сторону от темы настоящего доклада. Вместо этого разрешите мне предложить мою собственную типологию, которую я считаю особенно полезной в контексте компаративного исследования политической экономии бедности и роста на примере многих стран.

Первый из типов государства, который не так уж часто встречается, но безоговорочно принят в большинстве работ по технократической экономической политике - это “благотворительное государство”. Подобное государство управляется бескорыстными “Платоновыми стражами” или великодушным диктатором, увеличивающими до крайнего предела социальное благополучие его жителей. Второй тип государства я бы охарактеризовал, как “хищническое государство”. Этим государством правит абсолютный властитель, преследующий свои собственные интересы - монарх, диктатор или харизматический лидер. Подобный властитель в равной степени автономен в пределах того, до какой степени свод внутренних групп интересов оказывает небольшое прямое воздействие на его/ее политику. В целях анализа уместно предположить, что своекорыстный “хищник” - суверен либо максимизирует внутренние доходы (увеличивает размеры своей казны) либо раздувает штаты своих придворных (бюрократов).

Третий тип государства я называю “фракционистским”. Подобное государство призвано обслуживать интересы коалиции “групп влияния”, которые успешно осуществила приход к власти в государстве. Обслуживаемые интересы узко обозначены (опять- таки в целях упрощения для анализа) как экономические своекорыстные интересы определенной составляющей в правительстве такого государства. Для прихода к власти в таком государстве не обязательна мажоритарная демократия, даже если подобная форма правления и совместима с указанным типом государства.

Я бы настаивал на том, что латиноамериканское государство - это типичное фракционистское государство, хотя, разумеется, на примере континента можно наблюдать и другие два типа государства. Следовательно, можно дискутировать по поводу того, подпадает ли Чили эпохи Пиночета под определение “благотворительного государства”. Оно поставило себя над сумятицей деятельности групп влияния и искало пути обслуживания сообщества. Все факты свидетельствуют о том, что Чили стоит особняком как единственное государство, которое приспособилось к долговому кризису путем сохранения целевых социальных программ при одновременном урезании прочих неэффективных государственных расходов, а также путем либерализации экономики.

По моему убеждению, Мексика времен правления либерально- институционалистской партии являет собой пример “умножающего бюрократию” варианта государства-хищника. Что же до прочих латиноамериканских стран, они относятся к группе фракционистских государств. В некоторых из них, как в Коста-Рике, где наблюдается политический консенсус, формой фракционистского государства становится относительно стабильная мажоритарная демократия. В большинстве же прочих стран отсутствие политического консенсуса означало постоянную перетасовку различных коалиций групп интересов, приходящих к власти в государстве путем “честной” или “грязной” игры.

Во всех упомянутых моделях государство управляется “максимизаторами”, хотя надо заметить, что уровень “максимизированности” явно разнится от одного государства к другому.

Хиршман утверждает что латиноамериканские интеллектуалы, будучи очарованы желанием “... искать глубокие проблемы- такие, как определенные условия аренды земли, которые, как они были убеждены, лежали в основе таких явлений, как инфляция и неустойчивое состояние платежного баланса”. Но, вероятно, эти интеллектуалы зашли слишком далеко: конечный результат воздействия ”фундаментальных рецептов”, предложенных для лечения латиноамериканских болезней - планирование в 50-х, экономическая интеграция в начале 60-х, внутреннее перераспределение доходов и богатства, реструктурирование международных экономических связей - подорвали волю латиноамериканских стран. Это случилось потому, что “...теперь, когда перед государством и обществом постоянно ставились все более трудные задачи без учета того, была ли предыдущая задача успешно разрешена... этот странный процесс идеологической эскалации в полной мере способствовал ощущению того, что страна находится в отчаянно затруднительном положении, что стало предпосылкой радикальной смены системы”.

Однако это умозаключение не состоятельно. Разумеется, кроме чувства разочарования, возникающего в результате перегрузки “повестки дня” государства, появляется и более важная проблема: были ли предложенные меры действенными По крайней мере, представляется спорным то, могла ли эта структуралистская программа, будь она представлена (и принята!) как набор взвешенных и последовательных действий, осуществляющихся в определенном темпе, лучше послужить латиноамериканским странам.

Я бы, тем не менее, согласился с Хиршманом в том, что идеи и идеология- действенная сила. Однако я полагаю, что роль идей и идеологии в определении политики может быть преувеличена. Для того чтобы быть плодотворными, идеи должны упасть в плодородную почву. С моей точки зрения, важная задача социальной науки заключается в том, чтобы объяснять, почему определенные идеи, в определенных местах и определенное время владеют умами. Такое объяснение возникает на основе отображения тех факторов, которые ведут к изменению “климата общественного мнения”. Несмотря на то, что для всех аргументы Кейнса относительно гистерезиса процесса, посредством чего новые идеи воспринимаются “безумцем у кормила власти”, могут быть убедительными, важные поворотные точки в истории человечества были, по крайней мере, скоррелированы с изменением “климата общественного мнения”.

В данном контексте представляет некоторый интерес исчерпывающее объяснение, данное Велизом, относительно неудачи латиноамериканских стран в восприятии политики индустриализации, ориентированной вовне. Велиз противопоставляет иберийскую централистскую традицию - которая, по его мнению, сформировала действия всех “пользователей благами” в латиноамериканских государствах - и более “ децентралистские” традиции, основанные на Локковских правах и идеях шотландского Просвещения, которые и составили идеологическую “нагрузку” для англо-саксонских государств в период их индустриализации.

Велиз полагает, что либерализация торговли в открытых экономиках латиноамериканских стран в девятнадцатом веке была “просто либеральной паузой” в глубоко укоренившихся тенденциях к централизации, унаследованных Латинской Америкой от ее иберийских завоевателей. Великая депрессия и ее последствия значительно усилили роль центральных органов власти, ставших главным источником финансирования частных промышленных предприятий и “арбитром” в процессе перераспределении доходов через программы социальной политики; государство передало динамичную роль государственному сектору”.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.