WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 17 |

Наличие элиты в демократических политических системах представляется парадоксом, противоречием в самом основании — хотя бы в соответ­ствии с этимологией термина демократия (власть народа). Демокра­тия, казалось бы, должна в принципе отрицать элиту, поскольку само наличие правящей элиты есть ущемление власти народа. Однако такое прямое противопоставление двух указанных моделей как по­лярных, альтернативных есть определенная симплификация, а истина находится где-то посередине. Возникает и еще ряд вопросов, на­пример: может ли народ осуществлять свою верховную власть непо­средственно или лишь через ряд опосредствующих звеньев, одним из которых является наличие представительной власти с ее аппара­том. Руссо не без оснований считал, что представительная демократия ограничивает народовластие. Делегируя полномочия по при­нятию политических решений своим представителям, народ теряет часть своего суверенитета; но, отчуждая свой суверенитет, он в значительной степени его лишается: подлинный суверенитет неотчу­ждаем. Значит ли это, что наличие представительной элиты перечер­кивает демократию Моска и Парето полагали, что необходимость элиты для управления обществом — свидетельство того, что демок­ратия не более, чем фикция, это правление "элиты лис", демагогов. Однако теория "демократического элитизма" предлагает иное реше­ние: наличие элиты еще не означает, что общество недемократично; важно, чтобы это была открытая элита, разделяющая демократические ценности. Какая из концепций ближе к истине

Теоретически возможны две модели управления обществом: на од­ном полюсе — абсолютная демократия, не нуждающаяся в существова­нии особой группы людей, опосредующих отношения народа и управле­ния, то есть совпадение субъекта и объекта управления; на дру­гом — абсолютная тирания, где роль населения в управлении равна нулю и власть есть самовластие элиты или лидера. Где грань меж­ду демократией и тиранией Казалось бы, ответ может быть следую­щим: демократия — минимальная власть элиты, а тирания — максима­льная. Но такое решение было бы сверхупрощением. Ведь слабая эли­та означает обычно слабое управление, политические провалы, недо­вольство масс, волнения, нестабильность.

Тогда, скорее, следует предположить, что демократия означает некоторый оптимум в отношениях элиты и масс, где элита не подав­ляет массу, а инициирует ее активность, где наличие элиты — сред­ство оптимального управления обществом, а не самодовлеющий центр общества. Но все же первая модель — не пустая абстракция, это — ориентир, цель, приближение к которой есть демократическое раз­витие. И можно предположить, что в демократической политической системе, приближающейся к этой модели, наличествует в меру скромная административная элита, которая существует лишь для обслужи­вания интересов народа.

И если мы допускаем наличие элиты в демократической политиче­ской системе, то она должна отвечать ряду условий и прежде всего быть максимально открытой для талантливых выходцев из всех слоев общества. Она должна быть подлинной меритократией — властью наибо­лее одаренных, элитой заслуг, способностей, компетентности. Здесь термину "элита" возвращается первоначальный смысл (в соответствии с его этимологией): действительно лучшие, избранные, внесшие наи­больший вклад в развитие общества, в его благосостояние.

Но вернемся к отношению элит и масс в политической системе. Если это необходимые компоненты всякой политической системы, неизбежно встает вопрос об их оптимальном соотношении. Если для элитистов элита, — подлинный субъект политического процесса, а массы высту­пают как угроза ее стабильности, то для антиэлитистов таким субъ­ектом является народ, а элита рассматривается как угроза демок­ратии. Возможен ли компромиссный вариант Например, политическая система, где центр тяжести властных отношений лежит где-то посередине ме­жду элитой и массой Однако и тут возникают вопросы и возражения. Во-первых, вероятность того, что центр тяжести системы окажет­ся именно на полпути от элиты к массе, исчезающе мала. Во-вторых, данная модель наводит на мысль о стабильном равновесии, тогда как в действительности это равновесие динамическое, подви­жное. Это отнюдь не идиллическое отношение, а скорее противосто­яние элиты и масс, и поэтому центр тяжести с неизбежностью под­вижен, смещается к элите или массе.

А уж если речь зашла об угрозе демократии, на наш взгляд, справедливы установки классической демократической теории, сог­ласно которой угроза исходит прежде всего от элиты, поэтому для демократической политической системы оптимально, чтобы центр тяжести этой модели смещался от центра в сторону масс. Вспомним в этой связи мудрые слова Макиавелли о том, что опас­ность злоупотребления властью исходит прежде всего от людей, которые к этой власти особенно стремятся. И не менее мудрые мы­сли Монтескье о том, что власть имущие стремятся обычно к макси­мальной власти, поэтому так важна система сдержек и противове­сов, прежде всего в виде разделения властей. Не случайно К. Поппер настаивает на том, что контроль за элитой — центральная про­блема демократии.

Демократической может считаться политическая система, которая реализует верховенство народа, влияние которого на политику яв­ляется решающим, тогда как власть элиты — ограниченной, лими­тированной законом, политическая система, в которой элита под­контрольна народу. Следовательно, если мы не можем игнорировать тезис о том, что наличие элиты — реальная или потенциальная уг­роза для демократии, то выход, условие сохранения демократии в постоянном контроле народа над элитой, ограничение привилегий элиты лишь теми, которые функционально необходимы для осуществ­ления ее полномочий: максимальная гласность, возможность неог­раниченной критики элиты, разделение властей, относительная автономия политической, экономической и иных элит, наличие оппо­зиции, конкуренция элит, арбитром которой (по крайней мере, во время выборов) выступает народ, — иначе говоря, все то, что в своей совокупности и составляет современный демократический процесс.

Если в обществе существует дихотомия элита-масса, это всегда чревато поляризацией общества, социальными конфликтами. Угрозу этих конфликтов можно уменьшить, если между элитой и массами находятся промежуточные классы, социальные группы и организации. И эту функцию лучше всего может выполнить средний класс.

Проблемы элитологии, в том числе вопрос о соотношении элит и масс, оживленно обсуждаются в российской политической науке. Изве­стно, что в советское время эта проблематика была идеологически табуирована: считалось, что в "социалистической" стране нет и не может быть элиты, хотя наличие привилегированной элиты с ее спец­распределителями, спецбольницами, спецкладбищами, элитными домами был секретом Полишинеля. После снятия идеологических запретов элитология превратилась в одну из быстро развивающихся областей политологии и социологии.

Ряд российских политологов в последнее время пишут о смене па­радигм российской политологии — с эгалитаристской на элитистскую. Определенные основания для подобных суждений имеются. Произошел отказ от грубой эгалитаристской модели политсистемы, пропагандиро­вавшийся в советское время, которая к тому же страдала явным лицемерием в условиях "реального социализма". Но не исключено, что суждение о смене парадигм — определенное упрощение развития сов­ременного политического сознания, очередное шараханье из одной крайности в другую — от Сциллы эгалитаризма к Харибде элитизма. Реальное движение политической мысли скорее протекает между эти­ми двумя крайностями, в их борьбе и вместе с тем в их взаимном проникновении, при взаимном учете этих противоположностей.

Думается, что для современной российский политической системы полезны не крайности элитизма или эгалитаризма, но демократичес­кий оптимум в отношении элита-масса, где "буфером" и одной из опор стабильности выступает именно средний класс, формирование которого резко замедлено кризисом августа 1993 года.

Т. Пиирайнен, Е. Турунцев

Формирование классового общества в России

В последние два десятилетия существования государственного социализма в СССР было сформировано общество всеобщего, но сравнительно невысокого, благосостояния, которое по параметрам неравенства значительно отличалось от большинства развитых рыночных экономик. Особая эгалитарность советского общества становится очевидной, если в сопоставлении СССР с другими странами ориентироваться не на такую стандартную меру неравенства как текущие денежные доходы, а взять за основу сравнения дооцененные доходы. Это позволит учесть многочисленные натуральные трансферты, которые были доступны основной массе населения СССР и делали жилье и детские дошкольные учреждения чрезвычайно дешевыми, а медицинские услуги и образование практически бесплатными.

Высокая степень эгалитаризма позднего советского периода, делает особенно удивительным тот факт, что спустя всего пять лет после начала радикальных политических и экономических преобразований Россия оказалась в группе стран, которые по показателям социально-экономического дифференциации и различий в уровне жизни возглавляют индустриальный мир.

Перераспределение ресурсов благосостояния и изменения в жизненных шансах основных социальных групп произошло с невиданной ранее быстротой. Каким образом произошел этот скачок от состояния высокого эгалитаризма к демонстративному социальному неравенству

Похоже, что в эпоху трансформации индустриального мира в постиндустриальный мы стали свидетелями исторического феномена сравнимого по своим грандиозным последствиям с Великими революциями конца ХYIII - начала ХХ века.

Этот качественно новый исторический феномен, повлекший за собой глубокие социальные изменения, представляет большие трудности для исследования. В рамках какой из сложившихся теоретических традиций могут быть реалистично отображены происходящие социальные сдвиги Каковы те специфические методологические инструменты, которые можно было бы эффективно использовать в эмпирических исследованиях, направленных на изучение очертаний новой с социальной структуры Ответить на эти вопросы далеко не просто. И здесь особенно ценным оказывается наследие классиков социологии, прежде всего Макса Вебера.

Наследие, от которого не стоит отказываться

Понимание процессов социальной трансформации, базирующееся на веберовской методологии, связано с разграничениями между элементарными принципами стратификации – такими как класс, статус и партия. Следуя такому разграничению, комментаторы Вебера считают, что о классовых различиях следует говорить только в тех случаях, когда (1) большие группы людей имеют общие социальные характеристики их жизненных перспектив, (2) эти характеристики выражаются прежде всего в накопленных благах и возможностях получения текущего дохода и (3) проявляются как различия между ресурсами, имеющими спрос на рынках17. Единственным источником порождающим классовые различия при таком подходе является работа рыночных механизмов, а сами жизненные возможности, характеризующие групповые (классовые) позиции, складываются как совокупный результат активности индивидуальных экономических агентов, которые могут значительно различаться по мощи своего рыночного влияния, и поэтому жизненные шансы между классами распределяются неравномерно.

М. Вебер считал, что если допустить правомерность утверждения К. Маркса о производстве прибавочной стоимости в процессе труда, то асимметричные отношения между работодателем и рабочим на трудовом рынке все равно являются необходимой предпосылкой присвоения этой прибавочной стоимости и первостепенным основанием неравенства. Возникающая асимметричность обмена на различных рынках выступает таким образом истинным источником классовой стратификации, то есть неравного распределения жизненных возможностей в современном обществе.

В эмпирической концепции "социального класса" М. Вебер предпринял попытку собрать все логически возможные и практически проявляющиеся социальные позиции, "представляющие то множество классовых ситуаций, в пределах которых индивидуальная и поколенческая мобильность является наиболее вероятной и типичной"18. В Европе начала двадцатого века, согласно Веберу, отчетливо выделились четыре социальных класса: (а) рабочий класс; (б) мелкая буржуазия; (в) неимущая интеллигенция и специалисты; и (г) классы, привилегированные благодаря собственности и образованию19.

Статус, в противоположность классу, связан по М. Веберу не с рыночной активностью, а с социальным престижем. Статусные позиции распределяются согласно традициям, правилам, нормам, предписаниям и т.д. В веберовском анализе феодальный лорд или аббат принадлежат не к господствующему классу, а к привилегированной статусной группе, так как принадлежность к дворянству или духовенству определялась не рынком, а другими факторами — происхождением, правом наследования, специальными обрядами и т. д.

Это аналитическое различие не означает, однако, жесткого разделения двух принципов социальной организации – класса и статуса – в эмпирическом мире. Они вполне могут сосуществовать в различных сочетаниях. Социальная стратификация, основанная на статусе и связанных с ним социальных перегородках, может быть, однако, отнесена к преобладающей особенности традиционных обществ. Стратификация, которая создается как результат действия беспристрастного рынка, является типичной для современного общества. Веберовский идеально-типовой контраст между статусно-предопределёнными обществами и рыночно-предопределенными обществами в большой степени соответствует оппозиции Ф. Тенниса — Gemeinschaft/Gesellschaf (община/общество) и по существу представляет собой знаковую перекодировку последней: то, что для Ф. Тенниса было – скорее плохо, для М.Вебера – определенно хорошо.

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 17 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.