WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 43 |

В начале терапии провести час с Эльвой былодля меня тяже­лойработой. Я с неохотой тащился к двери, чтобы пригласить ее в кабинет. Но спустяпару месяцев все изменилось. Я с нетерпени­ем ждал нашей следующей встречи.Ни один из наших сеансов не проходил без доброй порции смеха. Моя секретаршасказала, что по моей улыбке всегда может догадаться, что сегодня я виделся сЭльвой.

Мы встречались раз в неделю в течениенескольких месяцев, и терапия продвигалась успешно, как обычно бывает в томслучае, когда терапевт и пациент нравятся друг другу. Мы говорили о еевдовстве, изменившемся социальном статусе, страхе одиночества, сожалении о том,что она больше никогда не испытает ни с кем близости. Но в первую очередь мыговорили о ее злобе —о том, что это отпугнуло от нее многих друзей. Постепенно ей полегчало, онастала мягче и добрее. Ее рассказы о Безумной Песне, Спящей Красавице, ДамеБелый Май и Альцхаймеровой команде по брид­жу стали менее едкими. Произошлоее сближение с людьми: когда злость Эльвы поутихла, семья и друзья сновапоявились в ее жиз­ни.Все шло так хорошо, что как раз накануне кражи кошелька я обдумывал вопрос озавершении лечения.

Но после ограбления она почувствовала себятак, как будто все началось сначала. Прежде всего, ограбление выявило ееобыкно­венность. Ееслова: "Я никогда не думала, что это может случить­ся со мной" — отражали утрату веры всобственную исключитель­ность. Конечно, она по-прежнему была особенной в том смысле, чтоимела особые черты и дарования, уникальную жизненную ис­торию, что никто из когда-либоживших на земле не был в точно­сти похож на нее. Это рациональная сторона исключительности. Но унас (у некоторых в большей, у некоторых — в меньшей степени) есть такжеиррациональное чувство исключительности. Это один из наших главных способовотрицания смерти; и та часть нашей психики, задача которой смягчать страхсмерти, вырабатывает ир­рациональную веру в то, что мы неуязвимы — что неприятности вроде старостии смерти могут быть уделом других, но не нас са­мих, и что мы существуем внезакона человеческой и биологиче­ской судьбы.

Хотя, на первый взгляд, Эльва реагировалана кражу кошелька иррационально (например, объявила, что не приспособлена кжизни на земле, что боится выходить из дома), было ясно, что на самом деле она страдает от того, чтоиррациональный покров сорван. Чувство исключительности, "заговоренности",вечной защищенности —весь этот самообман, который так хорошо служил ей, внезапно Потерялубедительность. Она заглянула за край иллюзии, и то, что скрывала эта иллюзия,лежало теперь перед ней, нагое и ужасное.

Теперь рана, нанесенная ее горем, былавидна целиком. Я подумал, что настало время вскрыть этот нарыв и исцелить егопря­мотой иправдой.

— Когда Выговорите, что никогда не предполагали, что это случится с Вами, я знаю, чтоименно Вы имеете в виду, — сказал я. — Мне тоже тяжело согласиться с тем, что все эти бедствия:ста­рость, смерть,утраты, — меня неминуют.

Эльва кивнула и наморщила лоб, демонстрируясвое удивление тем, что я заговорил о чем-то личном.

— Должнобыть, Вы чувствуете, что если бы Альберт был жив, этого бы с Вами никогда неслучилось. — Япроигнорировал ее едкое замечание, что если бы Альберт был жив, она не потащилабы на ланч этих старых наседок. — Таким образом, это ограбление — как бы подтверждение факта егосмерти.

Ее глаза наполнились слезами, но ячувствовал, что должен про­должать.

— Вы зналиэто и раньше, я понимаю. Но какая-то часть Вас не верила. Теперь Выдействительно знаете, что он умер. Его нет во дворе. Его нет в мастерской задомом. Его нет нигде. Кроме Ваших воспоминаний.

Теперь Эльва действительно плакала, и еетяжелая фигура не­сколько минут содрогалась от рыданий. Раньше она никогда неде­лала этого в моемприсутствии. Я сидел и спрашивал себя: "Что же мне теперь делать" Но какой-топрофессиональный инстинкт вел меня к задуманной развязке. Мой взгляд упал на еесумочку — ту самуюукраденную, поруганную сумочку, и я сказал:

— Несчастье— это случайность, ноне сами ли Вы его накли­кали, таская с собой такую тяжесть

Эльва, как всегда, резкая, не преминулаобратить внимание на мои оттопыривающиеся карманы и беспорядок на моем столе.Она назвала свою сумочку "сумкой средней величины".

— Ещенемного, — ответил я,— и Вам понадобитсяносильщик, чтобы таскать ее за Вами.

— Крометого, — сказала она,игнорируя мои насмешки, — мне необходимо все то, что в ней лежит.

— Должнобыть, Вы шутите! Давайте посмотрим! Войдя в азарт, Эльва водрузила свою сумкуко мне на стол, широко открыла ее челюсти и начала опустошать. Первымииз­влеченнымипредметами были три пустых пластиковых пакета.

— Не нужнали Вам еще парочка на всякий случай — съязвил я. Эльва усмехнулась ипродолжила опорожнять сумку. Мы вмес­те осмотрели и обсудили каждыйпредмет. Эльва согласилась, что три пакета салфеток и двенадцать ручек (плюстри карандашных огрызка) — это действительно многовато, но стойко защищала необходимостьдвух флаконов одеколона и трех расчесок и властным жестом отклонила моипротесты против большого карманного фо­наря, толстого блокнота и огромнойпачки фотографий.

Мы обсудили все. Стопку десятицентовыхмонет. Три коробки леденцов (низкокалорийных, разумеется). Она хихикнула, когдая спросил: "Эльва, Вы действительно верите, что чем больше Вы их съедите, темстройнее станете" Пластиковый пакет со старыми апельсиновыми корками ("Никогдане знаешь, Эльва, когда это может понадобиться"). Связку вязальных спиц ("Шестьспиц в поисках свитера"). Пакет какой-то выпечки. Половину романаСти­вена Кинга. (Эльвавыбрасывала страницы по мере прочтения. "Они не заслуживают хранения",— объяснила она.)Маленький степ­плер("Эльва, Вы с ума сошли!"). Три пары солнечных очков. И запрятанные в самыеукромные уголки разнообразные монетки, скрепки, щипчики, кусочки наждачнойбумаги и еще какую-то ветошь.

Когда огромная сумка наконец опустела, мы сЭльвой в изум­ленииуставились на ее содержимое, горой возвышавшееся на моем столе. Нам былонемного жаль, что процесс опустошения сумки закончился. Она повернулась ко мне,улыбнулась, и мы посмотре­ли друг на друга с нежностью. Это был момент необычайнойбли­зости. По-своему,как ни один из моих предыдущих пациентов, она открылась передо мной полностью.И я принял все, и даже хотел большего. С трепетом и благоговением я следовал заней в самые потайные уголки, познавая, как обычная сумочка пожилой дамы можетслужить одновременно символом отстранения и близости: абсолютного одиночества,неотъемлемого от человеческого суще­ствования, и близости, которая рассеивает страх одиночества, но несамо одиночество.

Это был сеанс преображения. Можно сказать,это был акт люб­ви.Так или иначе, это был час искупительной близости. За один час Эльва прошлапуть от одиночества к доверию. Она ожила и еще раз убедилась, что способна кблизости.

Думаю, это был лучший терапевтический сеансв моей практике.

6. "НЕ ХОДИ КРАДУЧИСЬ"

Я не знал, что ответить. Никогда раньшепациент не просил меня стать хранителем его любовных писем. Дэйв высказал своисооб­ражения прямо.Известно, что в шестьдесят девять лет человек может внезапно умереть. В этомслучае жена найдет их, и их чте­ние причинит ей боль. Нет больше никого, к кому он мог быоб­ратиться с такойпросьбой, ни одного друга, которому он осмелился бы довериться. Еговозлюбленная, Зорея, умерла тридцать лет на­зад во время родов. Это был не егоребенок, торопливо добавил Дэйв. Один Бог знает, что случилось с его письмами кней!

— Что Выхотите, чтобы я с ними сделал

— Ничего.Абсолютно ничего. Просто храните их.

— Когда Выпоследний раз перечитывали их

— Я неперечитывал их ни разу за последние двадцать лет.

— Онинапоминают мне горячую картофелину, — рискнул я сказать. — Зачем вообще иххранить

Дэйв посмотрел на меня недоверчиво.Кажется, тень сомнения пробежала по его лицу. Я что, правда такой тупой Неошибся ли он, полагая, что я достаточно чуток, чтобы помочь ему После минутнойпаузы он сказал:

— Я никогдане уничтожу эти письма.

Эти слова прозвучали резко и были первымипризнаками на­пряженияв наших отношениях за последние шесть месяцев. Мое замечание было оплошностью,и я вернулся к более мягкому и миролюбивому расспросу:

— Дэйв,расскажите мне побольше об этих письмах и о том, что они для Васзначат.

Дэйв начал говорить о Зорее, и черезнесколько минут напря­жение прошло и к нему вернулась самоуверенная легкаянебреж­ность. Онвстретил ее, когда руководил отделением Американской компании в Бейруте. Онабыла самой красивой женщиной из всех, кого ему удавалось покорить. "Покорить"было его выражением. Дэйв всегда удивлял меня своими полупростодушными -полуци­ничнымизаявлениями. Как он мог употребить это слово Неужели он был еще грубее, чем ядумал Или, наоборот, гораздо тоньше, и просто иронизировал надомной

Он любил Зорею — или, по крайней мере, она былаединствен­ной из еголюбовниц (а их был легион), кому он говорил: "Я люб­лю тебя". Его восхитительно тайнаясвязь с Зореей продолжалась четыре года. (Не восхитительная и тайная, а именно восхититель­но тайная, ибо скрытность — я расскажу об этом дальше болееподробно — былаосновой характера Дэйва, вокруг которой враща­лось все остальное. Таинственностьвозбуждала и притягивала его, и он часто расплачивался за нее дорогой ценой.Многие отноше­ния,особенно с двумя его бывшими женами и его нынешней же­ной, запутывались и рвались из-заего нежелания быть хоть немного искренним.)

Спустя четыре года компания перевела Дэйвана другой край света, и в течение следующих шести лет, вплоть до ее смерти,Дэйв и Зорея виделись только четыре раза. Но переписывались почти ежедневно. Онхранил письма Зорей (исчисляемые сотнями), тща­тельно пряча их. Иногда он помещалих среди своих бумаг под причудливыми категориями (например, на "В"— вина или на "Д"— депрессия, чтобычитать, когда ему станет очень грустно).

Однажды он на три года поместил их вбанковский сейф. Я не стал спрашивать, но меня интересовало отношение его женык ключу от этого сейфа. Зная его склонность к секретности и инт­ригам, я вполне представлял себе,что могло произойти: он мог слу­чайно позволить жене увидеть ключ и затем придумать заведомонеправдоподобную историю, чтобы подогреть ее любопытство; за­тем, когда она стала бы с тревогойдопытываться, он презрительно обвинил бы ее в вынюхиваний и нелепойподозрительности. Дэйв часто разыгрывал подобные сценарии.

— Теперь явсе больше и больше беспокоюсь о письмах Зорей и хотел бы знать, возьмете ли Выих на хранение. Это ведь не­трудно.

Мы оба посмотрели на его большой портфель,раздувшийся от слов любви Зорей — давно умершей любимой Зорей, чьи плоть и Душа исчезли, чьираспавшиеся молекулы ДНК погрузились обрат­но в океан жизни и кто ужетридцать лет не думал ни о Дэйве, ни о ком-либо другом.

Я спрашивал себя, сможет ли Дэйвотстраниться и посмотреть На себя объективно. Увидеть, как он смешон, жалок исуеверен — старик,бредущий к своей могиле, судорожно сжимая в руках портфель с пожелтевшимиписьмами — словнопоходное знамя, на ко­тором написано, что он любил и был любим тридцать лет назад.По­может ли Дэйву,если он увидит себя таким образом Могу ли я по­мочь ему занять "объективную"позицию и при этом не дать ему почувствовать себя оскорбленным иуниженным

По-моему, "хорошая" терапия (под которой японимаю глубин­ную,проникающую насквозь терапию, а не "эффективную" и даже, как ни тяжело этопризнать, не "полезную" терапию), проводимая с "хорошим" пациентом, в своейоснове есть рискованный поиск истины. Когда я был новичком, та добыча, которуюя преследовал, была истиной прошлого: прослеживанием всех жизненныхкоор­динат иобъяснением с их помощью нынешней жизни человека, его патологии, мотивов идействий.

Я был так уверен в своей правоте. Боже,какое высокомерие! А сейчас что за истину я преследую Думаю, моя добычаиллюзорна. Я борюсь против магии. Я верю, что хотя иллюзия часто ободряет иуспокаивает, она в конце концов неизбежно ослабляет и ограни­чивает человеческийдух.

Но всему свое время. Никогда нельзяотнимать ничего у чело­века, если вам нечего предложить ему взамен. Остерегайтесьсры­вать с пациентапокров иллюзии, если не уверены, что он сможет выдержать холод реальности. И неизнуряйте себя сражениями с религиозными предрассудками: это вам не по зубам.Религиозная жажда слишком сильна, ее корни слишком глубоки, а культурноеподкрепление слишком мощно.

Но я не считаю себя неверующим. Моя молитва— этовыска­зывание Сократа:"Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой". Но Дэйв не разделял моюверу. Поэтому я обуздал свои порывы. Дэйв не был способен понять подлинноезначение своей привязанности к письмам и сейчас, зажатый и ранимый, невыдер­жал бы такогорасследования. Оно не принесло бы пользы — сей­час, а, возможно, иникогда.

Кроме того, мои вопросы не были искренними.Я знал, что у нас с Дэйвом много общего и моему лицемерию есть пределы. У менятоже была пачка писем от давно утраченной возлюбленной. Я тоже хитроумно пряталих (по моей системе на букву "X", означающую "Холодный дом", мой любимый романДиккенса, чтобы читать, когда жизнь покажется совсем унылой). Я тоже никогда непере­читывал письма.Всякий раз, когда я пытался делать это, то испытывал боль вместо утешения. Онилежали нетронутыми пятнадцать лет, и я тоже не мог уничтожить их.

Если бы я был своим собственным пациентом(или своим соб­ственным терапевтом), я бы сказал: "Представь, что писем нет, чтоони уничтожены или потеряны. Что бы ты почувствовал Погру­зись в это чувство, исследуй его".Но я не мог. Я часто думал о том, чтобы сжечь их, но эта мысль всегда причиняламне невыразимую боль. Я-то знал, откуда взялся мой повышенный интерес к Дэйву,прилив любопытства и возбуждения — я хотел, чтобы Дэйв сделал за меня мою работу. Или за нас нашу работу.

С самого начала я чувствовал расположение кДэйву. На нашем первом сеансе шесть месяцев назад я спросил его посленесколь­кихлюбезностей: "Какие жалобы" И он ответил: "У меня больше нестоит".

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 43 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.