WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 21 |

Хорошая парочка — блудодейка и убийца. Прямо какСонечка и Раскольников. Ее накажет Бог, меня — правосудие. Если, конечно, я неприбегну к первому варианту. Ах, Лизочка, зачем я это сделал Внезапно потрясламысль, что я люблю Лизочку, что она единствен­ный мне близкий и родной человек. Явспомнил ее запах, ее глаза и кожу. Вспомнился ее голос и тихий смех. Она жиласо мной, и она жила во мне, и она любила меня. Л ю — би — ла. Неужели же нужно убитьчеловека, чтобы все это понять Неужели же нужно его убить, чтобы осознать, чтоты его любишь Одновременно с этими чув­ствами во мне всколыхнулось и другое— страх. Страх за себя.Слов­но бы одна частьменя скорбила и мучительно искала способ искуп­ления вины, а другая — способа избежать этого наказания.И где-то внутри меня какое-то существо, этакий маленький компьютер,про­считывал: «Тебе надочто-то сделать, чтобы уйти от ареста, замести следы. В этом ничегопредосудительного нет. Все равно ты обречен на моральные муки до конца своейжизни. Это для тебя лучшее на­казание». «Да, да», — эхом соглашался я. И компьютер поддержи­вал: «Вот и молодец. Действуй теперьобдуманно и неспеша. Преж­де всего постарайся вспомнить, как ты оказался одетым посреди ночина набережной. Вспомни это. Вспомни. Это для тебя важно. Восста­нови весь ход событий. Начни сэтого». Да я бы рад вспомнить, но как! Я действительно куда-то провалился.Сознание мое отключи­лось и выпрыгнуло в оконную форточку. И я действовал как зомби.Раньше со мной такого никогда не было. «Чего не было — захихи­кал хитренький компьютер.— Отключения сознанияпосле того, как укокошишь очередную жертву» — «Заткнись, тварь, ты знаешь, о чемя говорю».

В эту минуту Танечка недоуменно посмотрелана меня. Не­ужели япроизнес свои мысли вслух Или чутьем врожденной про­ститутки она уловила смуту и грязь вмоей похабной душонке Внезапно она стала мне не то чтобы противна, а простоскучна. Но с другой стороны я ощущал себя таким беспомощным, что присутствиелюбого живого существа, которое могло бы мне по­сочувствовать, давало некотороеоблегчение и даже некоторую надежду. В такие минуты отчаяния действительноначинает ка­заться, чтодругой человек, который хорошо к тебе относится, ка­ким бы он глупым ни был, мудреетебя. А может быть, это и дей­ствительно так Ведь страдающий человек в своейбеспомощно­стистановится ребенком, осознает он это сам или нет. А един­ственным утешением для младенца, егоединственной защитой становится материнская любовь — единственная сила, способнаяперекрыть силу страха. И если в минуту печали или тревоги, стра­ха или скорби оказывается рядомчеловек, которому можно по­плакаться или пожаловаться, или просто спросить «как быть», тоневольно этот человек воспринимается как мать. От него веет утешением и к немупроникаешься доверием.

И начиная испытывать определенные чувства поотношению к Танечке, я подумал, а не рассказать ли ей обо всемпроисшедшем

Мне показалось, что если я ей откроюсь,исповедуюсь, то я влюб­люсь в нее. Но что я буду делать со своей влюбленностьюПрихо­дить по ночам итрахаться под дверью, запивая все это водкой с шо­коладными батончиками, а в светлыхпромежутках водить ее по те­атрам да выставкам и с умным видом вписывать про Стриндберга сШопенгауэром «А внутри, под сапогами, колготки у нее небось рваные»,— пронеслась у меняневесть откуда взявшаяся мысль. Тьфу ты. При чем здесь рваные колготки, когдаречь идет о любви и смер­ти И неотвратимое будущее идет на меня.

Я вновь превратился в невзрачную крохотнуючаинку, и кто-то неведомый насмешливо поигрывает ложечкой в стакане. И мнеста­новится ясно, чтоночная моя красавица ничем не сможет мне по­мочь. Правда, и ущербно убогиеспособны временами творить чу­деса, но в моем случае нужно не чудо, а удачная комбинациядей­ствий, с помощьюкоторых я сумел бы выпутаться из этой дрянной истории. Необходимо положиться начью-то сильную волю и мудрый разум. Слава Богу, такой человек есть. И только быон был сей­час на месте!Срочно звоню ему. Но что я скажу: «Николай Павло­вич, я задушил свою сожительницу,посоветуйте, что делать» И все-таки... У него есть связи, есть опыт, и неможет же он в беде оста­вить своего, пусть непостоянного, но клиента. Прилив надеждына­полнил моюдепрессивную грудь, отчего в предвкушении предстоя­щей активности бедненькоеинтеллигентное сердчишко забилось не­сколько чаще. И одновременно, словно прочтя мои мысли,похотли­вая Танюшавздрогнула, сбросив девичью оцепенелость, и торс ее победоносновзмыл.

«Ну, мне пора», — шаркнув каблучком о ступеньку, снотками бодрости в голосе воскликнула она и как-то таинственно добавила: «Тебе,наверное, тоже».

«Когда же увидимся, красавица» — автоматически отозвался я, номысли мои уже побежали в другом направлении.

«Суждено будет — увидимся. Ты мне понравился»,— отклик­нулся глуховатый голос откуда-тоиздалека, и на миг мне даже пока­залось, что из-за двери. И снова я остался один. Однако ноги моиуже сбегают по лестнице, и через несколько секунд я врезаюсь в унылуюпромозглость осеннего двора.

Я иду по притихшим, мрачным переулкам, ивисит надо мною тяжелое бугристое небо, и нет в душе нравственного закона. Иноги сами куда-то несут, выбирая самые глухие и потаенные места, затерянные вчащах замоскворецких искривленных про­странств.

Спина чувствует: пробегающие мимо домаостанавливаются на какое-то время и пристально смотрят на ссутулившуюся фигуркухолодными отчужденными глазницами.

Пошел дождь, мелкий и злой. В ногах зашуршалветер. Я подни­маюворотник и втягиваю голову в плечи, и чувствую себя улиткой. И почему-то теплеестановится на душе.

Меня выбрасывает на Кадашевскую — асфальтовая пустынная стрела; онавонзается в гранит канала, уползающий в толщу буро-зеленой воды...

И тут же обжигает холодом.

Осень, осень, печальная и глубокая; веетхолодом и одиночеством; мир замер.

И — чу! оболочка молчанья окутываетземлю. И только в косми­ческом зеве безмолвия — шелест дождя вперемежку с опавшими листьями.

Лисьим шагом пробираюсь меж темнеющими,погруженными в себя дворами.

Вором протискиваюсь в тесных закоулках,проколотый осью оди­нокости.

И с темнотой сливаюсь... или слипаюсь. Истановлюсь ночью.

*

А вот и темнеющая скала моего дома— моей крепости, вкото­рую мне страшнозаходить. И страшно подниматься по лестнице, ведущей прямо туда, где спитвечным сном убиенная мною Лизочка, усопшая душа, задушенная любовь.

Мне страшно. Я боюсь. И каждый шорох бьетменя электричес­кимтоком. И каждая ступенька — как электрический стул. Я подни­маюсь медленно и в замкнутомплывущем пространстве словно сме­щаюсь в параллельный мир, затаившийся в недрах моей памяти.Неизвестно почему, но мне вспоминается бывший сосед мой, ста­рик Сутяпкин, чья жизнь закончиласьна одном из лестничных про­летов этого самого подъезда, по ступенькам которого одновременностекали мои детские годы.

*

Вот он поднялся еще на один лестничныйпролет и остановился, чтобы отдышаться. Грузное тело его вибрировало, а лицо,подобно ужимкам мима, то принимало скорбное выражение, то плаксивое, то чертыблагодушия прояснялись на нем.

А ведь это был только третийэтаж.

А ему предстояло подняться напятый.

«Ничего, ничего», — утешал он себя и позвякивалсвязкой клю­чей, и приэтом опасливо озирался по сторонам, в какой уж раз счи­тывая похабные надписи напузырящейся бледно-зеленой стене.

Страшно пучило у него в животе.

Это старик Сутяпкин, за справедливостьборец, неугомонный и неутомимый дед. Правду искал он везде, и часто его можнобыло видеть в позе вопросительного знака приклеенным к чьей-нибудь замочнойскважине, сопящего и злорадно хмыкающего.

А в разговоре он вперивает злые глазенки насобеседника, и зу­бамискрипит, и крутит желваками на скулах, и старается говорить однипакости.

Со временем он растерял всех своихсобеседников. Осталась одна черепаха, которая часами могла слушать еговыспренние речи. Но она была стара и источала зловоние. Она еле-елепередвигалась по комнате, и зачастую подслеповатый Сутяпкин на нее наступал.При этом он злился, и выходил из себя, и обзывал черепахунеблагодар­ной вонючейдурой, и плевал на нее, и обещал, что перестанет кор­мить. Но скоро он отходил,раскаивался, брал ее в руки, слюнявил ее мордочку своими оттопыренными лиловымигубами и обращался к ней не иначе, как «милый черепашоночек, куколка», прощеньяпро­сил у нее иплакал.

На четвертый этаж он добрался безприключений. Только сердце колотилось ужасно, словно тесно ему было встариковской груди. Да несколько капелек пота украсили лоб, смятый,морщинистый, злой. Что-то кольнуло в правом боку. Перехватило дыхание. И остроон вспомнил опять происшествие, приключившееся с ним с полчаса назад вбулочной. Две копейки ему не додали. Крикнул он в лицо молоденькой кассирше— «воровка ипотаскушка», и лицо его иска­зилось гримасой бешенства, чуть ли не судорогой свело егоперга­ментное лицо. Гдеже правда! Обкрадывают человека! Все поско­рее хотят избавиться от него, потомучто он раскрывает глаза на ис­тину. Но все-таки он выиграл бой, монетку заполучил! А потомпо­трусил в милицию инаписал на кассиршу заявление, уличив ее в попытке кражи, вовремя пресеченнойего, Сутяпкина, коммунисти­ческой бдительностью.

Но злость его все-таки не оставляла, словноболь в правом боку — икусала, и душила.

Опасливо оглянулся он по сторонам. Никого.Пробурчали трубы парового отопления. Пробурчало в животе у него. И звук ониздал неприличный, и икнул, и заспешил на свой последний этаж. Нона­прасно он заспешил. Ввисках у него заколотило, в глазах потемне-ло, и хлынула в голову злоба опять,да так, что грузное тело его уже не просто завибрировало, азатряслось.

Дрожащей рукой он выгреб мелочь из карманаи, почти задыха­ясь,любовно посмотрел на тусклую отвоеванную монетку. «Двушеч-ка моя, денежкакровная», — елепрошептал он. Но угасающее его внимание переключилось на старую черепаху. Чемсильнее он нена­виделлюдей, тем больше к ней питал нежности. «Травки тебе я несу, мой зверекбедненький. Подожди немножко. Скоро приду к тебе, и мы с тобойпокушаем».

Но черепаха не дождалась его.

Околел старик Сутяпкин между четвертым ипятым этажом. По­догнулись тяжелые ноги, заволокло сознание. Брякнулся он насту­пеньки ничком.Остекленели глаза. Нижняя губа оттопырилась и стала багровой. В скрюченныхцепких пальцах зажата двухкопееч­ная монета.

Из авоськи выглядывали калорийная булочка итравка для ста­ройчерепахи.

Пробурчали трубы паровогоотопления.

И тишина восстановилась вподъезде.

*

Пробурчали трубы паровогоотопления.

И тишина восстановилась вподъезде.

Стою напротив своей квартиры и тыкаюсьключом в замочную скважину, как слепой щенок в сосок своей матери. Но вотнаконец дверь приоткрывается, и я просачиваюсь в черную дыру прихожей. Теперьмне предстоит пробраться к телефону, и для этого я должен пройти в комнату, гдележит труп. Стараясь не смотреть в сторону постели, я крадусь к углу стелефоном. И чувствую при этом, как страх уходит, сменяемый ощущениембездонного одиночества.

И глаза начинает щипать от слез. И почему-товозникает желание сделать себе еще больнее. Сейчас я брошусь на кровать иразрыда­юсь. Я прижмуськ остывающему телу и укутаюсь в собственные слезы. Скорбь моя, распахни своиколючие объятья! До меня доно­сится мой собственный гнусавый от плача голос, и я бросаюсь накровать. «Лизочка, —шепчу исступленно, —Лизочка! Миленькая моя! Прости меня!», и в этот миг что-то подбрасывает меня спосте­ли. Я молниеносноподпрыгиваю и на лету включаю бра, тусклый и монотонный свет которогоразливается по пустой кровати.

Лизочки не было.

ПРЕНИЯ В НОЧНОМ САЛОНЕ

Николай Павлович бесшумно и элегантнопоявился в гостиной, наполненной мыслями Матвея Голобородько о сущностиверлибра.

— Если мывозьмем классический стих, — вещал с видом мес­сии поэт, —то вскоре убедимся, что как таковой в наше время он себя исчерпал. Какговорится, совершенство, превзошедшее самое себя. Сейчас каждый, мало-мальскинаучившийся кропать стиш­ки, за вдохновенным ямбом прячет свою собственную унылуюту­пость. Ему нечегосказать, а мне соответственно нечего прочесть и познать. Я отнюдь не утверждаю,что поэзия должна быть инфор­мативной и нести ту же функцию, что и статья. Но позвольте, она жедолжна, как и всякое искусство, давать импульсы и моему само­стоятельному духотворчеству, еслихотите — то некийэнергети­ческий зарядмоей душе. А новоявленные вирши нынешних лири­ческих пророков похожи на красивуюпроводку, в которой, однако, нет тока. Иной, захлебываясь собственной слюной,стонет от граж­данскогопафоса и подает нам зарифмованные декларации да ло­зунги. Конечно, каждый имеет правописать так, как он хочет, но ведь и у меня есть право принимать это или непринимать. Вер­либр жеможет создать только Мастер. Почему Очень просто. Здесь за звучную рифму неспрячешься. Здесь подавай мысль, экспрес­сию или уникальное видение мира. Иесли этого ничего нет, то не будет и стиха. Он просто напросто рассыпется. Вверлибре мы со­прикасаемся с первозданным таинством Слова. И ведь недаром же Книга(то, что сейчас мы называем Библией) написана свободным стихом. Попробуйте,зарифмуйте ее, и вы получите фельетон. Настоящая поэзия всегда архетипична, апотому и мифологична. Миф — это метафора метафизики.

— Но ведьнаше сознание — тожемиф — просочился вмоно­лог Герман.— А еще больший миф— наше Бессознательное,так

— Так,— снисходительно кивнулГолобородько, — ифункция поэзии ориентирована прежде всего на работу с подсознанием.Язы­ком подсознания онадругому подсознанию передает некий смысл.

Возьмите любое священное писание: ононасквозь символично и зашифрование. Его нельзя прочесть рационально. И тем неменее люди понимают их сакральные глубины, но не разумом, нет. Веро­ятно, в каждом из нас есть что-то,что существует в нас, но нам не принадлежит. Это что-то и постигает те вещи,которые разуму недо­ступны.

— Ваше что-тоФрейд в свое время назвал Бессознательным, — сказала потягиваясьРита.

— Мы знаем,как он это назвал, но не знаем, как он представлял его себе, — ответил Матвей. Герман тонкоулыбнулся, и Николай Павлович, перехватив его улыбку, предложил:

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 21 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.