WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 36 |

Мое глубокое уважение к профессоруДжинджерелли оставалось неизменным на протяжении всей моей последующейпрофессиональной карьеры. Когда в июне 1988 года в Психоневрологическоминституте Университета Лос-Анджелеса отмечали мой уход на пенсию, наторжественном вечере он, которому тогда было далеко за восемьдесят, поведал обомне следующую историю. Как-то в 1939 году, когда я был еще юным студентомуниверситета, а Джинджерелли — тридцатилетним преподавателем, он возвратил мне контрольнуюработу (по курсу истории психологии), на которой сделал пометку: "Замечательнаяработа. Лишь почерк оставляет желать лучшего". После окончания занятий,вспоминал он, я подошел к нему и сказал: "Профессор Джинджерелли, Вы написализаметки по поводу моей контрольной работы, но я смог прочесть лишь два первыхслова, а остальное я так и не разобрал". Спустя столько лет, рассказывая обэтом давнем эпизоде, он просто заливался смехом.

Естественно, на столь дерзкую шутку можнобыло решиться только по отношению к профессору, чья добродушная реакция былапредсказуемой, и который всегда воспринимал подобные проделки с пониманием ичувством юмора. Мне бы никогда и в голову не пришло обратиться подобным образомк Данлэпу или Доркусу — ну, а они уж точно ни за что бы не оценили мою работу стольвеликодушно. Когда в те дн№-Джинджерелли приветствовал меня, он обычно, скосивглаза и приблизив лицо, с нарочитой серьезностью спрашивал: "Есть ли у васясные и определенные мысли по этому поводу", — и обоим было понятно, что речьидет о картезианской четкости идей при проведении исследований по психологии. Япроходил спецкурс по Декарту, и хотя мне не удавалось проследить ход мыслейвеликого философа до конца, вплоть до самих выводов, тем не менее я упивалсячтением, анализируя детально его способ мышления. Мне казалось, чтоДжинджерелли был подлинным воплощением Декарта, щеголеватым, энергичным ижизнерадостным.

Двое профессоров-антисемитов, Данлэп иДоркус, косвенным образом также сыграли важную роль в моей жизни. Япочувствовал, что психология в их изложении, к тому же преподававшаясятяжеловесно и нудно, была весьма поверхностной наукой. Интуиция подсказываламне, что не стоит доверять их враждебно-пренебрежительному отношению к любымтеориям, целостно исследовавшим личность, особенно ее бессознательное, котороеони отвергали наиболее яростно. Я понял их ограниченность и решил, что они не всостоянии указать мне путь к той концепции психологии, что я искал. Мой личныйсиллогизм звучал примерно следующим образом: поскольку я знаю, что они неправы,являясь антисемитами, то у меня есть все основания полагать, что они в равнойстепени ошибаются, не приемля теоретические концепции психологии, отличающиесяот их собственных —хотя строго говоря, их педантичные учебники и нудные лекции

нельзя было назвать отягченными теорией.Поэтому я стал искать мудрости в других источниках. Позднее, в сороковые годы,книга Генри Мюррея "Исследования личности" (Murray,1938) изменила мою жизнь и преподала урок, какойдолжна быть настоящая психология — эта воистину благословенная наука.

Но все же справедливости ради следуетотметить, что я кое-чем обязан этим двоим. Они научили меня избирательности;например, принимать то немногое, что было в них достойного похвалы — трудолюбие, эрудицию,серьезность и целеустремленность, их любовь к университетской жизни— и ассимилироватьэто в мою собственную ролевую модель, признавая одновременно, что другиеаспекты их личностей представляют собой негативные модели. Думаю, что это быломоим первым сознательным опытом отвержения большей части внешнедобропорядочного и, несомненно, занимающего более высокое положение человека,который при иных обстоятельствах заслужил бы одобрение, без переживания какогобы то ни было чувства вины за противостояние ему.

Примерно в это же время я прочел романСэмюэла Батлера "Путь всякой плоти"*.

Батлер Сэмюэл (1835—1902) —английский писатель, сын священника. Окончив университет, принял духовный сан,но затем отказался от карьеры священника. Написанный в реалистической манерероман "Путь всякой плоти", опубликованный посмертно, посвящен наполненнымдраматизмом семейным отношениям. — Примеч. редактора.

В своей внутренней борьбе с вышестоящимилицами в университете, борьбе, окрашенной изрядной толикой отрицательныхпереживаний, я был вдохновлен и утешен великой книгой Батлера. Она явственнопродемонстрировала мне, что сын вправе отвергнуть неадекватную или злую фигуруотца, и совсем не обязательно должен быть уничтожен за это независимоедействие. Для меня проблема состояла не в родном отце — наша любовь была большой ивзаимной — а в этихлишенных благородства преподавателях, которые, как я чувствовал, меня жестокопредали.

По-видимому, я испытывал нужду во второмотце, и когда мне довелось найти Генри Мюррея, он оказал на меня неизгладимоевоздействие. Чтобы понять, почему так сложилось, очевидно, необходимы некоторыепояснения.

Подобно моему отцу, Генри Мюррей былкрасивым, высоким и даже чисто внешне выглядел авторитетной фигурой. В течениевсей жизни отец для меня олицетворял незыблемую стабильность и надежность, аМюррей являлся образцом светскости и многогранной образованности. Моему отцу неудалось достичь многого на ниве официального образования (в царской России >ему удалось некоторое время посещать художественное училище), — он стал торговцем, не слишкомудачливым, постоянно озабоченным тем, как обеспечить семью и не задолжатькредиторам. Мюррею богатство досталось при рождении, и он всегда былнезависимым в финансовом отношении. Он рассказывал, как, обучаясь в Гарвардскомуниверситете с 1911 по 1915 год, он безгранично презирал "зубрил", стремившихсяк высоким оценкам ради получения стипендии. Позднее, находясь в годы второймировой войны на воинской службе в должности ответственного за отбор агентовдля Отдела стратегических служб, он забывал или умышленно избегал получатьпричитающиеся деньги по ежемесячным армейским платежным чекам (этот факт сталмне известен со слов капитана Миллера, его бывшего адьютанта). Таким образом,он нес в себе все то, о чем только могут мечтать родители еврейского мальчика:был ученым, врачом, биохимиком, эмбриологом, психоаналитиком, исследователемдеятельности Мелвилла и так далее, и тому подобное.

Хотя сходство моего отца и Генри Мюррея былодостаточным, чтобы они связались между собой в моем сознании, но и различиябыли несомненными. Случилось так, что Мюррей реально обладал тем, чтосоставляло основу навязчивой фантазии величия моей матери —высоким социальным положением, достаточнымбогатством, большой образованностью и выдающими ся интеллектуальнымидостижениями. Каким-то невысказанным, деликатным способом она будтоподталкивала меня стать послушным сыном Мюррея. Обладая внешностью моего отца,он к тому же соответствовал материнским фантазиям. Мой старший брат был дляматери ее "сыном-доктором". Опираясь на Мюррея, я мог стать еще лучше: будучиее "сыном-студентом", я учился у "величайшего-в-стране-раввина". Вотэто было бы для ГенриМюррея полной неожиданностью — хотя, конечно, он чувствовал, что я отношусь к нему, как к отцу.И мне кажется уместным заметить, что ни одно из этих довольно простых (и теперьочевидных для меня) откровений не приходило мне в голову до момента последнегосвидания с Гарри в Нантакете, в августе 1987 года, когда ему было 94 года, амне — 69.

То, что я не использовал возможность обсудитьс ним эти мысли, является для меня чувствительной потерей. Потом я пыталсяпредставить себе его реакцию, но помимо уверенности, что он стал бы громкопротестовать против элемента лести, содержащейся в этой интерпретации, я не могсформулировать —какой бы она была в действительности, если бы он при этом использовал своиклинические навыки. Я знаю лишь, что она наверняка несла бы нечто новое дляменя, какой-то иной угол зрения, содержавший неожиданное откровение. Что я могуопределенно представить, так это качество и нюансы его реакции, эмоциональнообнимающей и интеллектуально стимулирующей, но мне неведома суть его ответа,которую всей душой хотелось бы узнать.

Размышляя об этих вещах, я возвращаюсь кобразу своей матери. По натуре она не была оптимисткой, но ее фантазии о себе идетях были наполнены жизнеутверждающими стремлениями; они порождали гордость,вдохновляли. Порой она вела себя в отношении к другим так, словно ее высокиецели достигнуты; будто она и ее дети (я в особенности) уже поднялись надмелочностью повседневного меркантильного существования и превратились в некихвыдающихся властителей душ, превосходящих большинство других. Меня спас великийуравнитель, позволяющий людям из всех слоев общества встречаться на единомвысоком интеллектуальном уровне: книги. У нас дома имелся библиотечный список "великих книг". Мынезависимо, по крайней мере что касается меня и моей матери, создалисобственный колледж Св.Иоанна и Чикагский университет. Классические книгиявлялись для нас великим уравнителем. Зная Эвклида, Шекспира, Достоевского иМелвилла, можно было, метафорически выражаясь, беседовать с кем угодно, хоть— говоря тогдашнимязыком родителей — ссамим Рокфеллером. Или, в моем случае, даже с доктором Мюрреем.

Говоря о книгах, оказавших особое влияние намое развитие, следует прежде всего упомянуть роман Мел-вилла "Моби Дик",превратившийся для меня в своего рода idee fix.Однако, бесспорно, наиболее важной книгой в моейжизни оказалось девятое издание "Британской энциклопедии". У моих родителейхватило проницательности, чтобы в свое время приобрести ее, а также патефон ипластинки с записями Энрико Карузо, Джеральдин Фаррар, Моцарта и Бетховена (какони только догадались). Я рос болезненным ребенком, в силу этого частопропускал занятия в школе, но маме каким-то образом удалось устроить мои делатак, что я в начальной школе "перепрыгнул" через два класса. (Это оказалосьсерьезной ошибкой, которой можно объяснить большую часть моих просчетов,совершенных в старших классах и колледже). К наиболее счастливым моментам моегодетства принадлежит время, проведенное дома в уединении (пока родители работалив своей лавке, а брат и сестра учились в школе), в уютной спальне родителей,обставленной мебелью из красного дерева образца 1910 года, удобно устроившись вих кровати — эдакомбольшом, белом, пуховом корабле, — слушая патефон и читая "Британскую энциклопедию". Думаю, чтооколо половины моих нынешних знаний я почерпнул из ее девятого издания. И мнекажется, что увлеченность, с которой я занимаюсь исследованиями (читаю и пишу),является счастливым следствием того, что мое ревностное изучение разделов"Геометрия" и "Кант" через каждые несколько минут прерывалось необходимостьювскочить с родительской кровати, чтобы сменить пластинку или завести патефон.Думаю, что причина моей страстной любви к интеллектуальной жизни коренится втом, что первоначально я обрел независимость своего юного ума в безопасномокружении спокойного жилища.

Теперь читатель может легко представить себе,что означало для меня позже, когда мне исполнилось 50 лет, приглашение написатьв "Британскую энциклопедию", и насколько мне теперь приятно видеть мои семьстраниц печатного текста о "Суициде" в ее издании 1973 года (Shneidman, 1973 с), в томах, являвшихсядля меня тогда Торой, Кораном и Упанишадами одновременно. Мне кажется, что я,по крайней мере в этом одном отношении, завершил полный круг своей жизни, став,наконец, взрослым.

Мои генеалогические корни затерялись вкаких-то далеких уголках царской России. В отличие от меня, моя жена бережнохранит документы, в том числе старинные дневники, написанные ее предками еще вовремена освоения Северной Америки, которые подтверждают ее происхождение изанглийского Уорчестера. Она является истинной дочерью Американской Революции,ее прапрадедушка и прапрабабушка осваивали прерии в окрестностях Гупестона, чтов центральной части штата Иллинойс. Там она и родилась, и занимался с ней тотже учитель младших классов, что в свое время преподавал и ее родителям. Я же,как это ни удивительно, практически ничего не знаю о семье своего отца. Лишьнедавно я обнаружил отпечатанные на двух листах сведения о моем дедушке полинии матери, составленные для меня моим любимым дядюшкой Эрнестом в 1960 году,когда ему было 60 лет. Они озаглавлены: "Твой дедушка Самуил Зукин: портрет,написанный его сыном". Поскольку я полагаю, что они имеют не которое, пустьнепрямое, отношение ко мне и с возрастом я нахожу в себе все больше сходства спортретом своего дедушки Самуила, мне хотелось бы привести здесь небольшойфрагмент этого описания.

Тщеславно и мелко без нужды кичиться своимипредками, и все же знать о своем происхождении желательно. Например, тебеполезно помнить, что твой прадед был раввином, причем не простым раввином вобычной синагоге, а духовным наставником обширной области в России. Он частоездил из города в город, разрешая споры, давая советы и утешаястраждущих.

(В невероятном полете фантазии это немногонапоминает мне то, что делал я, работая в Национальном институте психическогоздоровья: посещал множество городов по всей стране, объездив за неполные тригода 40 штатов, поддерживая в разъединенных коллегах веру в необходимостьпредупреждения самоубийств, консультируя и поощряя их к поиску средств дляпроведения исследований. Таким образом, я был разъездным советчикомв области суицидологии, чтовполне отвечало моей наследственной предрасположенности.)

Человек, о котором я хочу тебе рассказать,— твой дедушка, мойотец Самуил Зукин. Сейчас я вижу его новоиспеченным американцем, получающимгражданство. Он всей душой любил Америку и восхищался ею до такой степени, чтобольшинство коренных американцев не могли этого понять, и очень гордился, чтоявляется гражданином США. Он по-настоящему любил свою новую родину.

Мой отец постоянно чему-то учился. Живя вЕвропе, он занимался изучением иврита, стремился постичь смысл священныхиудейских книг и комментариев к ним. В религии он придерживался главного, а незастывших догм. Ему нужна была большая смелость, чтобы отправить нас, своихдетей, учиться в светскую школу, а не в хедер. Поэтому я и посещал школу шестьраз в неделю, включая субботу. Отец прежде всего хотел образования для своихдетей и провалиться всем этим догмам.

Живя в Нью-Йорке, отец в возрасте пятидесятилет на идише читал Шекспира, изучал алгебру и геометрию по книгам, взятым впубличной библиотеке.

Мне никогда не приходилось слышать, чтобыотец о ком-то говорил плохо. Он никогда и никого не унижал и был удивительновежлив с людьми. Его отличала доброта, милосердие, терпение. Свои жизненныетяготы (а они, естественно, у него имелись) он нес молча. Он был саматерпимость.

Отец буквально боготворил чистоплотность. Онработал гладильщиком мужских рубашек и каждый день перед работой до блесканачищал свою одежду и обувь.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 36 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.