WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 21 |

Любой опыт наблюдения за психотерпевтической жизнью дает богатый материал для разговора о феномене терапевтического нарциссизма. Своеобразие психотерапии как специфической практики заключается в том, что воздействие на пациента практически ничем не опосредовано. Терапевт "сращен" с методом в намного большей степени, чем в любой иной терапевтической дисциплине. Основной инструмент воздействия в хирургии или, скажем, в пульмонологии – скальпель и медикаменты – не имеют никакого отношения к структуре и интересам личности терапевта. Для успешного обращения с ними вполне достаточно профессиональной компетенции. Личность терапевта как таковая, с ее интересами, ценностяи, желаниями, смыслами, в рабочий процесс не вовлечена никак. Психотерапевт, наоборот, включает в структуру терапевтического воздействия собственную личность, и известная часть школьных теоретических концептов так или иначе связана с этим обстоятельством (например, учение о переносе и контрпереносе). Проблема терапевтического успеха и неуспеха есть не только вопрос профессиональной компетенции, но и вопрос личностной состоятельности. Терапевтический неуспех здесь будет не просто профессиональным просчетом, но и нарцистической травмой. Получается так, что, помимо всего прочего, психотерапия есть род терапевтической деятельности, формирующей и обостряющей профессионально-личностный нарциссизм терапевта. Существенная часть школьных теорий личности и терапевтического вмешательства связана с этим обстоятельством напрямую. Помимо разделов, посвященных особым отношениям терапевта и пациента, эти реалии влияют на тенденцию laisser-faire, о чем шла речь выше, а также на особое внимание к методам изменения состояния сознания, о чем мы будем вести речь ниже, в соответствующей главе. Психотерапевтический нарциссизм – сродни нарциссизму артистическому.

Он проявляется, помимо всего прочего, в некритическом отношении к результатам терапевтического воздействия. Давно было замечено, в том. что касается результатов лечения сплошь и рядом имеют место несомненные искажения действительного положения дел. Известные интервью К. Обхольцер с "человеком-волком", поставившие под сомнение терапевтический успех фрейдовского анализа, показывают, что даже исключительно щепетильный Фрейд был склонен к серьезным преувеличениям в том, что касается его собственной терапевтической успешности (К. Obholzer, 1980). Профессиональная нарцистическая защита, бегство от нарцистических травм делают любого терапевта весьма близоруким в оценке собственных неудач, очень зорким при поиске положительных изменений в процессе терапии, а, кроме того, очень изобретательным в объяснении причин отсутствия успеха.

Помимо, так сказать, индивидуального нарциссизма мы можем говорить, естественно, и о нарциссизме школьном, который проявляется во всех известных феноменах школьного изоляционизма, агрессии по отношению ко всем остальным школам. В лингвотеоретическом плане "школьному" нарциссизму может соответствовать "школьный" же солипсизм. Этот солипсизм наиболее заметен в терминологической плоскости. Концептуальная терминология, принятая в рамках одного какого-нибудь направления, неизбежно формирует сознание тех, кто оказался включенным в это теоретическое пространство, в духе гипотезы лингвистической относительности Э. Сепира и Б. Уорфа, согласно которой, как известно, структура языка определяет структуру мышления и способ познания окружающего мира. Понятно, что терминологические системы, принятые в различных психотерапиях, делают невозможным, или по меньшей мере серьезно затрудняют коммуникацию в профессиональном сообществе. Создание языка, адекватно описывающего основные реалии психотерапевтической деятельности, – несомненно, одна из насущных проблем сегодняшнего дня, и наше исследование направлено не в последнюю очередь на решение этой задачи. Опасения, что перевод терминологии, закрепленной за конкретными терапиями, на "межконфессиональный" язык ущемит так или иначе нарцистические интересы школьных психотерапевтов, не должны здесь приниматься во внимание.

Но в общем и целом психотерапевт находится в несравненно более выгодном положении, чем описанный М. Мамардашвили с соавторами философ классической эпохи (см. выше). Если философ может заниматься только идеологическим конструированием, предоставляя другим действовать по сочиненным им рецептам, то психотерапевт не только теоретизирует, но и практикует, наглядно демонстрируя всем действенность изобретенных им теорий. Практическая легитимация теоретических положений в рамках психотерапевтической практики является делом относительно необременительным и при этом весьма наглядным. Нарцистическое подкрепление теоретической деятельности через терапевтические практики имеет здесь определенные преимущества. Авторы, сочиняющие свои концепции для сравнительно ограниченного клинического материала, тем не менее получают основания для утверждений, что и при увеличении масштабов экспериментирования до крупных социальных размеров исходная теория, доктринально расширенная, окажется столь же валидной, а практика – столь же действенной.

Как уже было сказано, многие терапевты стремятся к формированию некоего идеологического пространства для осуществления своего господства. Поскольку таких пространств уже много и большинство из их хозяев имеет выраженные экспансионистские склонности, на границах этих пространств постоянно имеют место стычки и столкновения. Крайне сложно, например, постигнуть значение полемики, ну, скажем, между Фрейдом и Адлером по поводу природы и значения влечений. Исследователей, как известно, занимал вопрос, какое из влечений является "первичным" и существенным – властное или половое, какое из них в большей степени задействовано в формировании патологических феноменов. На самом деле невозможно воспринимать этот спор как основательную научную полемику, направленную на уточнение верифицируемых фактов. Совершенно ясно, что речь здесь идет не о столкновении научных мнений, порожденных реальным опытом работы, а о борьбе за доминирование своего идеологического пространства над другим, за расширение его границ за чужой счет. В этих случаях все пытаются представить дело так, что, дескать, идеологическая территория, занимаемая иной школой, является как бы подчиненной территории собственной (в данном примере – властный инстинкт с точки зрения психоанализа вторичен по отношению к сексуальному, с точки зрения адлеровской психологии – наоборот). В других полемических ситуациях внутри психотерапевтического сообщества дело обстоит в большинстве случаев так же, хотя порой, конечно, нельзя полностью исключить совпадений положений той или иной концепции с действительным положением дел.

Весь опыт наблюдения за психотерапевтической жизнью говорит за то, что терапевта следует воспринимать как существо, движимое определенными желаниями, особенно же тогда, когда он сочиняет, а затем пытается повсеместно распространить сочиненные им методы, конструируя вокруг них собственную школу. Язык, которым пишутся психотерапевтические тексты, – это язык желаний, в первую очередь язык стремления к идеологическому доминированию, короче, язык воли к власти.

До сих пор, однако, проблема "страстей" терапевта рассматривалась только в контексте так называемого "контрпереноса", то есть когда речь шла о вожделении терапевтом/шей пациентки/та. Контрперенос рассматривался как симметричный ответ на перенос пациента, и все эти обстоятельства расценивались как решающие для результативности психоаналитического лечения. Кроме того, все это дело было записано в психоаналитических этических кодексах, понятно, в том смысле, что контрпереносным желаниям не следует потакать и давать им ход. В отдельных случаях на эти желания накладывались жесткие ограничения.

Однако действительное положение дел таково, что психотерапевтическая ситуация – как относящаяся непосредственно к терапевтической процедуре, так и определяющая жизнь психотерапевтического сообщества – не только предоставляет удобную возможность для удовлетворения "контрпереносных" влечений терапевта/ши, злоупотребляющих "переносными" чувствами пациентки/та. Она – что намного важнее – являет собой уникальную ситуацию для удовлетворения-реализации властных желаний терапевта. Ясно, что в поле действия этих интересов пациент неизбежно превращается в заложника школьного метода. В любом случае правда заключается в том, что психотерапевтический метод есть всегда предмет частного интереса терапевта.

С другой стороны, демонстративная сциентистская академичность многих психотерапий является неотъемлемой составной частью их "образа метода";. К этому их создателей вынуждает сама природа психотерапии, как терапии, смысл которой в ее действенности, каковая верифицируется и контролируется вовсе не методами, заимствованными из гуманитарных наук. При этом метапсихология множества психотерапии носит отчетливый антисциентистский характер. И глубинно-психологические методы, и экзистенциально-гуманистически ориентированные, не говоря уже о трансперсональных, последовательно противопоставляют свою идеологию позитивистски-экспериментальной парадигме. Ясно, однако, что при этом их существование может быть надежно легитимировано только в рамках именно этой парадигмы. Это одно из основных внутренних противоречий существования психотерапии вообще.

Таким образом, демонстративная позитивистская академичность должна внушать доверие и создавать впечатление надежности и экспериментально проверенной эффективности терапевтического товара. Сциентичность, так сказать, метода, без сомнения, в данном случае надо понимать как довод в борьбе за место на психотерапевтическом рынке и за влияние в профессиональном сообществе.

В сущности, жесткость школьных рамок обусловлена в значительной степени тем, что психотерапия является областью недостаточно легитимного знания. Это происходит в силу уже упоминавшихся причин – невозможности экспериментального контроля, трудностей в оценке эффективности, Экспериментальный контроль может осуществляться за методом в целом, но никак за элементами антропологической части школьной мета-психологии, каковые зачастую служат основным содержанием школьных дискурсов. Так, можно говорить, в частности, об эффективности психоаналитической терапии вообще, но никак не о влиянии на результативность того обстоятельства, что терапевт принадлежит к школе объектных отношений или к школе Ж. Лакана.

Другое своеобразное условие существования психотерапевтического знания – это его маргинальностъ. С одной стороны, мы имеем в виду ее "краевое" положение между гуманитарными и терапевтическими дисциплинами, о чем уже сказано. Другая маргиналия обусловлена постоянным соприкосновением с воззрениями и культовыми практиками экзотических религий – от аутогенной тренировки до трансперсональной психотерапии и распространившихся имитаций шаманских обрядов. Нуминозно-мифологические представления сохраняются в корпусе психотерапевтического знания и постоянно так или иначе дают о себе знать. В школьных метапсихологиях это проявляется постоянным тяготением к мифологизаторству, что особенно заметно, скажем, на примерах юнгианской аналитической или той же трансперсональной терапии. Получается, что психотерапия занимает отчетливо маргинальное положение по отношению к миру академической науки.

Что касается краевого положения психотехник, то здесь обращают на себя внимание самые разные методы воздействия – от гипноза до пневмокатарсиса. Кроме того, нельзя пройти мимо включения в групповые терапии репрессируемых обществом сексуально ориентированных, равно как и прочих асоциально-провокационных (раздевание, например) практик. Наконец, парадоксальные методы воздействия, такие, как терапевтическое сумасшествие, трикстерски-карнавальные провокации, тоже выглядят вызовом академически легитимированной практической деятельности. Все это усугубляется институциональной маргинальностью, исторически идущей от психоанализа. Эта "сектантская" форма существования направлений внутри науки дополняет картину своеобразия статуса психотерапии как рода деятельности. Совершенно ясно, что маргинальность и нелегитимностъ есть факторы, обусловливающие жесткость школь-ных рамок. На самом деле, если нет реальных критериев, которые обосновывали бы валидность школьных практик, функционирование школьной машины желания может быть обеспечено только укреплением границ влияния, иначе говоря, охранительно-институциональными мерами.

Справедливости ради надо, однако, сказать, что в нынешнее время агрессивно-полемическая напряженность между различными школами стала сходить на нет. Взвешенность объединяющего жеста справедливо представляются многим весьма привлекательными.

Итак, первый и важнейший вызов, на который нам хотелось бы дать ответ, может быть обозначен как вызов конца истории психотерапии. Сегодняшний день развития психотерапевтического дела характеризуется, на наш взгляд, сочетанием ощущения избыточности деятельности в области создания новых методов и – одновременно – ощущения исчерпанности возможностей для этой работы. Мнения относительно переизбытка психотерапий и как следствие этих мнений – интегративно-эклектические идеологии основаны, на наш взгляд, на непонимании коренной сущности взаимоотношений психотерапевта с его практикой, с методом, который он употребляет в дело. Правильное понимание этих отношений может быть основано только на признании метода, как уже сказано, предметом частного интереса психотерапевта. Безусловно, до тех пор, пока число психотерапий не превышает числа действующих психотерапевтов, задача создания новых методов будет оставаться насущной. Прекращение их производства как раз и будет означать действительный конец истории психотерапии.

Эклектически-синтетический проект действительно является реальной отметкой конца истории психотерапии. Этот проект, на наш взгляд, выглядит малоинтересным. Он в целом вписывается в получившую широкое распространение постмодернистскую идеологию, которая обосновывает возможность смешения различных стилей в рамках одного художественного творения. Коллажи из различных психотерапевтических приемов могут быть уподоблены текстам, состоящим из одних цитат. "Я понимаю под интертекстуальным диалогом феномен, при котором в данном тексте эхом отзываются предшествующие тексты", – пишет по этому поводу У. Эко (У. Эко, 1996, с. 60). Соглашаясь на сознательную замену порождаемого собственного текста цитированием других, автор – текста ли, психотерапевтического ли метода – идет на сознательный отказ от возможности реализации авторских желании. Размеры авторского влияния пропорциональны удельному объему собственного текста в общей массе текста.

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 21 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.