WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 58 |

После двух месяцев и нескольких дней путибрат Фрэнсис встретил "своего" вора на горной тропинке в густом лесу, вдали отвсякого жилья. Это был человек маленького роста, но, видимо, крепкий, как бык.Расставив ноги, скрестив на груди могучие руки, он стоял поперек тропинки,ожидая монаха, который тихо приближался к нему на своем осле... Вор, казалось,не имел никакого оружия, кроме ножа, который он вытащил из-за пояса. Встречавызвала у монаха глубокое разочарование: в течение всего своего долгого пути онв глубине души не переставал надеяться на встречу с давешним пилигримом. Стой!— приказалвор.

Осел остановился сам. Брат Фрэнсис откинулкапюшон, чтобы стала видна черная повязка, и медленно поднес к ней руку, как быготовясь показать некое ужасное зрелище, скрытое под тканью. Но вор, закинувголову назад, разразился мрачным, просто-таки сатанинским смехом. Монахпоспешил пробормотать заклинание, что не произвело на вора никакоговпечатления.

— Это наменя уже давным-давно не действует, — сказал он. — Ну-ка, слезай, да поживее! БратФрэнсис пожал плечами, улыбнулся и без всякого протеста сошел сосла.

-Желаю вам здравия, сударь, — сказал он. — Вы можете взять осла,— мне будет полезнопройтись пешком. И он уже двинулся в путь, когда вор преградил ему дорогу.— Погоди!— крикнул он.— Разденься-кадогола, да покажи, что у тебя с собой! Извиняющимся жестом монах показал емучашку для подаяния, но вор снова расхохотался.

— Штучки сбедностью мне уже надоели! — заверил он свою жертву саркастическим тоном. — Но у последнего нищего, которогоя остановил, в сапоге оказалась сотня золотых. Так что раздевайся, да поскорее!Когда монах разделся, вор обшарил его одежду, ничего не нашел и возвратилее.

-Теперь, — продолжал он, — посмотрим, что в этом пакете.— Это толькодокумент, сударь, —запротестовал монах, — документ, не имеющий никакой ценности ни для кого, кроме еговладельца. — Развернипакет, тебе говорят! Брат Фрэнсис повиновался, не говоря ни слова, и украшенияпергамента засверкали на солнце. Вор восхищенно присвистнул.

— Красота!До чего же моя жена будет довольна, если повесит это на стене в нашей комнате!При этих словах бедный монах почувствовал, что сердце у него упало, изабормотал молитву: "Если Ты послал его, чтобы испытать меня, Господи, молюТебя от всей души, дай мне, по крайней мере, смелость, чтобы умереть какмужчина, потому что если назначено, чтобы он отнял у меня это, то отнимет онтолько у трупа Твоего недостойного слуги!" — Заверни! приказал разбойник, ужепринявший решение.

— Я васпрошу, сударь, —застонал брат Фрэнсис, — вы не захотите лишить бедного человека работы, на которую онположил всю жизнь! Я украшал эту рукопись пятнадцать лет и...

— Что— прервал вор.— Ты сделал это самИ он даже завопил, надрываясь от смеха. — Пятнадцать лет! — восклицал он между взрывамихохота. — Но зачем, ятебя спрашиваю Ради куска бумаги — пятнадцать лет! Ха-ха-ха! Схватив обеими руками разукрашенныйлист, он хотел было его разорвать, но брат Фрэнсис упал на колени средидороги.

— Иисус,Мария, Иосиф! —воскликнул он. —Заклинаю вас, сударь, во имя Неба! Разбойник, казалось, был немного польщен;бросив пергамент на землю, он спросил с усмешкой: — Ты готов драться за этот клочокбумаги — Еслихотите, сударь! Я сделаю все, что вы захотите. Оба приготовились. Монах быстроперекрестился и призвал на помощь Небеса; при этом он вспомнил, что борьбакогда-то была спортом, разрешенным Богом, — и ринулся в бой.

Через три минуты он лежал на острых камнях,коловших ему позвоночник, полузадушенный, под горой твердых мускулов.— Ну вот!— самодовольно сказалвор и взял пергамент.

Но монах ползал на коленях, молитвенносложив руки и оглушая его своей отчаянной мольбой.

— Честноеслово, — издевалсявор, — ты поцелуешьмои сапоги, если я от тебя этого потребую, чтобы вернуть свою икону! Вместоответа брат Фрэнсис ухватил его за ноги и стал с жаром целовать сапогипобедителя.

Это было уж слишком даже для закоренелогонегодяя. С проклятием вор бросил рукопись на землю, вскочил на осла и удалился.Фрэнсис подскочил к драгоценному документу и подобрал его, потом засеменилвслед за вором, призывая на него все благословения Неба и благодаря Господа зато, что он создал таких бескорыстных воров...

Однако, когда вор на осле исчез задеревьями, монах с грустью задумался: зачем он и в самом деле посвятилпятнадцать лет жизни этому куску пергамента Слова вора еще звучали у него вушах: "Зачем, я тебя спрашиваю" Да и в самом деле — зачем, по какой причине БратФрэнсис вновь пустился в путь пешком, задумавшись, склонив голову подкапюшоном... В какой-то момент ему даже пришла в голову мысль бросить документв кусты и оставить там под дождем... Но отец-аббат одобрил его решение передатьпергамент властям Нового Ватикана в качестве подарка. Монах подумал, что несможет прийти туда с пустыми руками, и, успокоившись, продолжил свойпуть.

* * *

Час настал. Затерянный в огромной ивеличественной базилике, брат Фрэнсис углубился в покоренную магию красок извуков. Когда упомянули святой и непогрешимый Дух, символ всякого совершенства,один из епископов поднялся это был преосвященный Ди Симоне, адвокат святого,как заметил монах — иобратил молитву к святому Петру, прося его высказаться устами его святейшестваЛьва XXII, одновременно повелев всем присутствующим внимать торжественнымсловам, которые будут произнесены.

В этот момент папа встал и провозгласил,что впредь и отныне Айзек Эдвард Лейбович является святым. Все было кончено.Теперь безвестный техник прошлых времен становился частью небесной фаланги.Брат Фрэнсис тотчас же обратил молитву к своему патрону, в то время как хорзапел "Те деум".

Вскоре князь церкви, двигаясь быстрымшагом, так неожиданно появился в зале аудиенций, где ожидал наш монашек, что убрата Фрэнсиса от удивления перехватило дыхание и он на мгновение лишился дараречи. Поспешно встав на колени, чтобы получить благословение святого отца иоблобызать кольцо Грешника, он затем неловко выпрямился — ему мешал прекрасныйразукрашенный пергамент, который он держал сзади за спиной. Поняв причину егостеснительности, папа улыбнулся.

— Наш сынпринес нам подарок —спросил он. У монаха запершило в горле; он с глупым видом втянул голову в плечии наконец протянул свою рукопись, на которую представитель Христа смотрел оченьдолго, с непроницаемым лицом и ничего не говоря.

— Этоничего такого, —бормотал брат Фрэнсис, чувствовавший, как ощущение неловкости нарастает в немпо мере того, как продолжается молчание папы, это только жалкая вещичка, убогийподарок. Мне даже стыдно, что я провел столько времени за...

Он остановился, его душило волнение. Нопапа, казалось, его не слышал.

— Понимаетели вы значение символов, использованных святым Айзеком, сын мой — спросил он монаха, слюбопытством разглядывая таинственные линии плана.

Брат Фрэнсис был не в силах ответить, онлишь отрицательно покачал головой.

— Каково быни было значение... —начал папа, но вдруг прервал себя и начал говорить совсем о другом. Если монахуоказали честь, принимая его так, объяснил он Фрэнсису, то, конечно, не потому,что церковные власти официально имеют какое-либо мнение относительно пилигрима,которого видел он один... Брата Фрэнсиса принимали так, потому что намереныбыли вознаградить его за то, что он нашел важные документы и священныереликвии. Таким образом была оценена его находка, совершенно без учетаобстоятельств, в которых она произошла.

И монах забормотал слова благодарности, вто время как князь церкви снова погрузился в созерцание так красиворазукрашенной схемы.

— Каково быни было ее значение, — повторил он наконец, — этот осколок знания, сейчасмертвый, в один прекрасный день оживет.

Улыбаясь, он скользнул взглядом по монаху.— И мы будембдительно хранить его до этого дня, — заключил он.

Только тогда брат Фрэнсис заметил, что вбелой сутане папы есть дыры и что все его одеяние довольно сильно поношено.Ковер в зале аудиенций тоже был изрядно потертым, а с потолка штукатуркаосыпалась кусками, крошась на полу.

Но там были книги на полках, покрывавшихвсе стены, книги, обогащенные восхитительными украшениями, книги, описывающиенепонятные вещи, книги, терпеливо переписанные людьми, задача которых состоялане в том, чтобы понять, а в том, чтобы сохранить. И эти книги ожидали, что часнастанет.

— Досвидания, возлюбленный сын мой. Скромный хранитель пламени знания отправилсяпешком в свое отдаленное аббатство... Когда он приблизился к району, в которомсвирепствовал разбойник, то почувствовал, что весь дрожит от радости. Если бывор в этот вечер случайно отдыхал, монашек уселся бы, чтобы подождать еговозвращения. Потому что на этот раз он знал, что ответить на его вопрос"зачем".

Часть пятая. Несколько лет в абсолютно ином.

Глава 1. Шум прибоя будущего.

Во время оккупации Парижа в квартале Экольжил старый оригинал, одевавшийся, как буржуа XVII века, не читавший ничего,кроме Сен-Симона, обедавший при свечах и игравший в кости. Он выходил из домутолько к бакалейщику и булочнику, в капюшоне, закрывавшем напудренный парик, впанталонах, из-под которых виднелись черные чулки и башмаки с пряжками.Волнение Освобождения, стрельба, народные движения возмущали его. Ничего непонимая, но возбужденный страхом и яростью, он вышел однажды утром на свойбалкон с гусиным пером в руке, с жабо, трепетавшим на ветру, и закричалстрашным и сильным голосом пустынника: "Да здравствует Кобленц!" Его не поняли;видя его чудаковатость, возбужденные соседи инстинктивно чувствовали, чтостаричок, живущий в другом мире, связан с силами зла; его крик показалсянемецким, к нему поднялись, взломали дверь, его оглушили, и онумер.

В то же утро у Инвалидов обнаружили стол,тринадцать кресел, знамена, одеяния и кресты последней ассамблеи рыцарейТевтонского ордена, неожиданно прерванной. И первый танк армии Леклерка,прошедший через Орлеанские ворота, — окончательный признакгерманского поражения. Его вел Анри Ратенау — дядя которого, Вальтер, былпервой жертвой нацизма.

В этот час совсем юный капитан, участникСопротивления, пришедший захватить префектуру, велел набросать соломы на коврыбольшого кабинета и составить винтовки в козлы, чтобы почувствовать себяживущим в образах первой прочитанной им книги по истории.

Так цивилизация в определенный историческиймомент, как человек, находящийся во власти величайшего волнения, вновь пережилатысячи отдельных мгновений своего прошлого, непонятно почему избранных и,по-видимому, в столь же непонятной последовательности.

Жироду рассказывал, что, уснув на секунду вамбразуре траншеи, ожидая часа, когда он должен был идти сменить товарища,убитого в разведке, он был разбужен покалываниями в лицо: ветер распахнулодежду мертвеца, раскрыл его бумажник и развеял его визитные карточки, уголкикоторых ударились о щеки писателя. В это утро освобождения Парижа визитныекарточки эмигрантов Кобленца, революционных студентов 1850 года, великихмыслителей — немецкихевреев и братьев-рыцарейкрестоносцев — летали по ветру, далекоразносившему стоны и Марсельезу.

* * *

Если потрясти корзинку с шариками, наповерхности все шарики окажутся в беспорядке, вернее — в порядке, зависимом от трения,контроль над которым бесконечно сложен, — но такой порядок позволит намувидеть бесчисленные странные встречи, которые Юнг назвал многозначительнымисовпадениями. Великое изречение Жака Рижье может быть применено к цивилизациями к их историческим моментам: "С человеком случается не то, что он заслуживает,а то, что на него похоже". Школьная тетрадь Наполеона заканчивается такимисловами: "... Святая Елена, маленький остров".

Очень жаль, что суждения историка опереписи и об исследовании многозначительных совпадений недостойны его науки,— а ведь эти встречиимеют смысл и неожиданно приоткрывают дверь в другую плоскость Вселенной, гдевремя не имеет линейного характера. Его наука отстала от науки вообще, котораяв изучении человека и материи демонстрирует нам все уменьшающееся расстояниемежду прошлым, настоящим и будущим. Все более тонкие ограды отделяют нас в садусудьбы от сохранившегося "вчера" и от вполне сформировавшегося "завтра". Нашажизнь, как говорит Ален, "открыта в широкие пространства".

* * *

Есть маленький цветок "саксифраго",исключительно хрупкий и красивый. Его иначе называют "отчаянием художника". Ноон уже не приводит в отчаяние ни одного художника с тех пор, как фотография имногие другие открытия освободили живопись от забот о внешнем сходстве.Художник сегодня уже не усаживается перед букетом, как он это делал прежде. Егоглаза видят иное, совсем не букет, его модель служит для него предлогом длясамовыражения посредством расцвеченной поверхности, выражения действительности,скрытой от глаз профанов. Он пытается вырвать у творения его тайну. Прежде онудовлетворился бы воспроизведением того, что видит непосвященный, скользя повсему небрежным отсутствующим взглядом. Он удовлетворился бы воспроизведениемуспокаивающей видимости и некоторым образом участвовал бы в общем обменемнениями относительно внешних признаков действительности. Похоже, как историк,так и художник вовсе не эволюционировали в течение этого полувека, и нашаистория фальшива —как фальшивы были бы женская грудь, кошечка или букет под кистью, застывшей напринципах 1890 года.

"Если наше поколение, — говорит один молодой историк,— намерено со всейясностью изучать прошлое, то ему потребуется сначала сорвать маски, подкоторыми остаются неузнанными те, кто делает нашу историю... Беспристрастныеусилия, совершенные фалангой историков в пользу простой правды, являютсясравнительно недавними".

У художника 1890 г. были свои моменты"отчаяния". Что же говорить об историках настоящего времени Большая частьсовременных фактов подобна "саксифраго": они стали отчаяниемисторика.

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 58 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.