WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 19 |

Закавказья через Трапезунд; это привело, однако, лишь к эпизо­дическим заимствованиям, каких было сколько угодно и в Запад­ной Европе. Как все больше выясняется, некоторые орнаменталь­ные и архитектурные мотивы пропутешествовали частью мор­ским путем, частью же, вероятно, и сухопутным, через Россию, на крайний Запад. Ничто так не предвещает романского искусства, как раннесредневековое искусство Армении, и такого же рода странствием с Востока на Запад, спустя несколько веков, можно объяснить наличие сходных декоративных принципов в скульп­турном украшении суздальских церквей и некоторых памятников Кавказа, южной Германии и северной Италии. Это движение форм не имеет к тому же ничего общего с византийской традицией как целым. Традиция эта в области искусства, как и в других областях, противопоставила Россию, вместе с остальным православным ми­ром. Западу, но не только не сделала ее ни Востоком, ни Азией, а, напротив, определила ей на века вперед быть нечем иным, как именно Европой.

Церковно-славянский язык, воспитавший русский и, в конце концов, слившийся с ним в новом русском литературном языке, в своем культурном словаре, словообразовании, синтаксисе, стилистических возможностях, есть точный сколок с греческого языка, гораздо более близкий к нему (не генетически, но по своей внутренней форме), чем романские языки к латинскому. Проповеди Кирилла Туровского по своей музыкальности, по своему утонченному ритмико-синтаксическому складу ближе стоят к греческим образцам, чем даже латинские писания его западных современников к высоким образцам латинской прозы. Икона Рублева ближе к греческому пониманию полноты фор­мы, мелодичности линии и насыщенности ритма, чем искусство Мазаччио или Фра Беато, его современников в Италии. Благочестие, благоле­пие, благоговение, благообразие, чистосердечие, милосердие, целому­дрие, умиление, — все это не только по-гречески сложенные слова, но и по-гречески воспринятые образы жизни и мысли, ставшие сперва церковно, а потом и народно-русскими, как о том напоминает старец из «Подростка», знающий единое осуждение: «Благообразия не имеют» и наставляющий близких к блаженному и благолепному житию. «Пра­вославие, — сказал Романов, — в высшей степени отвечает гармониче­скому духу, но в высшей степени не отвечает потревоженному духу», если же когда-нибудь была культура гармонического духа, то это — греческая культура, и если это греческое христианство, проникающее всю древнерусскую духовную жизнь, называть «Востоком» или Азией, то неизвестно, что же тогда будет позволено называть Европой.

Опираясь на факт византийской преемственности, можно подчеркивать особенность русской культуры по отношению к За­паду, но только утверждая ее принадлежность к общей христианско-европейской

508

культуре, наследнице классической древности. Поэтому новейшие последователи и отчасти исказители славяно­фильской традиции опираются уже не на этот факт, а на факты, свидетельствующие в их глазах о связях Древней Руси не с Визан­тией или неопределенным «Востоком», а непосредственно с тюрко-татарской или монгольской Азией. Факты эти распадаются на две категории: одни предшествуют отпочкованию древнерусской культуры от культуры византийской (и могут касаться поэтому лишь географических, этнических и фольклористических предпо­сылок русского культурного развития), другие относятся к векам, когда эта византийско-русская культура уже существует и живет историческою жизнью (так что следует рассмотреть, не образуют ли они всего лишь совокупность ее наносных, внешних и заимство­ванных черт). О той и о другой категории фактов можно сказать, что евразийские наблюдения, относящиеся к ним, верны, но что выво­ды, делаемые из этих наблюдений, неправильны. Евразия как «месторазвитие» —плодотворная формула, многое объясняющая в русской истории, при условии не считать месторазвитие предо­пределением и не создавать таким образом новой разновидности географического детерминизма. Точно так же наблюдения, касаю­щиеся этнического состава русского народа или известных черт русского языка, народной музыки и народной орнаментики, позво­ляющих сближение с аналогичными чертами азиатских народов, сами по себе ценны, но должны быть истолкованы как относящиеся к материалу, из которого строится культура, или к почве, на кото­рой она растет, а не к самой культуре. Русский язык как этническое явление обнаруживает некоторые черты сходства с тюрко-татарскими языками, но русский язык как явление национальной куль­туры, иными словами русский литературный язык сложился не под татарским, а под греческим влиянием, к которому прибавилось впоследствии влияние западноевропейских языков. В высоких па­мятниках искусства, литературы, религиозной жизни Древней Ру­си столь же мало азиатского, как и в культуре послепетровской России. Что же касается отдельных элементов, перенятых у татар после татарского нашествия или заимствованных Москвой у Пер­сии, Индии или Китая, то они, конечно, сыграли свою роль, подобно тому как арабские влияния сыграли еще гораздо большую роль в испанской культуре, но греческое христианство, Византию, а сле­довательно Европу, они из России не вытравили, точно так же, как мавры не сумели превратить Испанию в неевропейскую страну.

Позитивистические или натуралистические предпосылки евразийства сказываются в стремлении целиком выводить культуру из данных географии и этнологии, забывая о том, что духовная преемст­венность может оказаться сильней и тех и других, а также в понимании

509

национальной культуры как некоего непосредственного выделе­ния народа, тогда как она может содержать не только не народные, по своему происхождению, но и противонародные черты. Стать на точку зрения такой теории значит не признавать венгров европей­ским народом, не видеть, что эллинство Гете или Гельдерлина столь же подлинно, как их германство, что западность и русскость Пушки­на — одно; это значит, в конечном счете, утверждать, что христиана­ми могут быть только евреи или что в средневековой Франции цвела исключительно французская, но никак не христианско-европейская культура. Верно в этих воззрениях лишь то, что духовная преемст­венность протекает не в царстве духа, а в условиях исторического су­ществования, вследствие чего христианство, античность, византийство и все вообще, что распространяется и передается, неизбежно ме­няет свой облик под влиянием местных условий, окрашивается по-новому в новой этнической среде. Для того, кто хочет определить степень «восточности» Древней Руси и степень ее принадлежности Европе, открыт только один путь: проверить, в какие именно тона ок­рашивает она византийскую культуру, каким образом делает она ее русской, тем самым видоизменяя, перетолковывая ее на новый лад. Если бы историки согласились правильно поставить вопрос, а именно спросить себя, была ли Древняя Русь, так сказать, западней или вос-точней Византии, они давно нашли бы и правильный ответ, который избавил бы их от лишних споров и недоразумений.

Допетровская русская культура была западней византийской, и потому дело Петра было лишь законным завершением того круж­ного исторического пути, который начался перенесением римской столицы в Константинополь и кончился перенесением русской сто­лицы в Петербург. Религиозная, государственная, правовая жизнь Древней Руси, при всех отличиях от Запада, все же меньше отлича­лась от него, чем соответственные области византийской культуры, а кое в чем была ближе к нему, чем к самой византийской своей на­ставнице. Св. Сергий Радонежский, в конце концов, более похож на средневекового западного святого, отчасти на Франциска, отчасти на Бернарда, чем на любого византийского подвижника. Русский раскол, несмотря на все те черты, что так глубоко отличают его от за­падной Реформации, все же по своим социальным и духовным по­следствиям ближе к ней, чем любое религиозное движение в визан­тийском мире. Государственный и правовой быт удельного периода во всяком случае менее похож на Византию, чем на Запад, а визан­тийская идеология Москвы весьма сильно отличалась от московской действительности. Там, где великое воспитательное дело Византии завершилось полным усвоением ее дара и самостоятельным творче­ством, т.е. прежде всего в области искусства, мы видим, что русские мастера отходят от византийских образцов как раз в направлении

510

западном, а вовсе не восточном. Дело тут притом совсем не в заимст­вованиях, которые случайны и редки. Новгородская орнаментика связана со скандинавской не подражанием, а внутренним родством, и стилистические принципы ее проникают также и в новгородскую икону. Деревянное зодчество русского Севера опять-таки родствен­но скандинавскому и склонно к вертикализму, тому самому, который в XVI веке находит свое выражение в шатровых храмах, оконча­тельно порвавших с византийской традицией и направленных ско­рей к созданию некоей русской готики, совершенно независимой от западной, резко от нее отличной, да и ничего не знающей о ней, и все же более близкой к основным устремлениям ее, чем к древним рели­гиозно-эстетическим канонам византийской архитектуры. В искус­стве искони выражались всего ясней неосознанные, но глубокие по­требности, чаяния, стремления духовной жизни. Допетровское рус­ское искусство, прежде всего орнамент и архитектура, менее чем иконопись связанные церковным послушанием, — неопровержимое свидетельство не только европейскости России (в ее пользу говорит уже сама византийская преемственность), но и ее поворота к Западу, не придуманного, а отгаданного и так свирепо, судорожно, но и беспо­воротно завершенного Петром.

П

Древняя Русь, уже в силу византийского воспитания своего, была Европой, т.е. обладала основными предпосылками европейского культурного развития; однако резкая обособленность ее, особенно в московский период, могла привести под конец и к полному отъедине­нию европейского Востока от Запада: Россия могла выпасть из Евро­пы. Этого тем не менее не случилось, даже и за пять веков от татар­ского нашествия до Петра, потому что препятствовали этому не только сохранившиеся, хотя и слабые, связи с западным миром, но и еще больше те западные сравнительно с Византией черты, что про­явились в духовном обиходе и культурном творчестве Московской Руси. Опасность была окончательно устранена Петром: Константин раздробил, Петр восстановил европейское единство. Удача, по край­ней мере в плане культуры, совершенного им всемирно-историчес­кого дела засвидетельствована всем, что было создано Россией за два века петербургской ее истории. Судить о нации нужно, как о личнос­ти, не столько по корням ее, сколько по ее плодам; у нас слишком ча­сто судили о России не по тому, чем она стала, а по тому, чем якобы обещала стать. Даже если бы древнерусская культура не была час­тью европейской, а соответствовала во всем славянофильским или евразийским представлениям о ней, новой русской культуры было бы вполне достаточно, чтобы доказать предначертанность для Рос­сии не какого-нибудь иного, а именно европейского пути. Если бы

511

Петр был японским микадо или императором ацтеков, на его земле завелись бы со временем авиационные парки и сталелитейные заво­ды, но Пушкина она бы не родила.

Воссоединение с Западом было делом отнюдь не легким и не безопасным. Славянофилы это поняли, и тут их было бы не в чем уп­рекнуть, если бы их истолкование опасности не было основано на той же ошибке, какую постоянно совершали западники и которая больше всего помешала плодотворному развитию знаменитого иде­ологического спора. Ошибка заключается в противопоставлении друг другу Запада и России как чужого и своего, как двух величин, ничем органически одна с другой не связанных. Западники предпочитают чужое и хотят его поставить на место своего; славянофилы

предпочитают свое и хотят очистить и отмежевать его от всего чу­жого. Для западника его любимый Запад — всего лишь носитель некоей безличной цивилизации, которую можно и должно пересадить в полудикую Россию, точно так же, как после открытия междупла­нетных сообщений ее можно и должно будет пересадить и на Луну. Для славянофила, более подготовленного к восприятию органичес­ких культурных единств, таким единством представляется Россия, или православие, или славянский мир, но на Европу он эту концеп­цию не распространяет, а в Западе видит или иное, враждебное вос­точному культурное единство, или чаще, как западник, безличную совокупность «плодов просвещения», которую он склонен, однако, не благословлять, а проклинать. Ни тот, ни другой не видит той об­щей укорененности России и Запада в европейском единстве, кото­рое только и делает тесное общение между ними плодотворным и желательным. Оба противника рассуждают недостаточно истори­чески, слишком отвлеченно, как будто воссоединение с Западом России, христианской и воспитанной Византией страны, а значит страны европейской, не в географическом только, но в культурном смысле, могло и в самом деле быть чем-то подобным европеизации Перу или Китая, т.е. столкновению двух чуждых друг другу куль­тур, могущему кончиться либо полным истреблением одной из них, либо превращением обеих в такую механическую смесь, которую уже нельзя назвать культурой.

В действительности происходило, конечно, совсем другое. Воссоединиться с Западом значило для России найти свое место в Европе и тем самым найти себя. Русской культуре предстояло не потерять свою индивидуальность, а впервые все целостно приобре­сти, — как часть другой индивидуальности. Европа — многонацио­нальное единство, неполное без России; Россия — европейская на­ция, неспособная вне Европы достигнуть полноты национального бытия. Европеизация неевропейских культурных миров — дело в известном смысле беспрепятственное, но и бесплодное; сближение

512

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 19 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.