WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

со стола, который стоит в ногах моей кровати. Во мне как будто родник забил; одно слово влечет за собой другое, они связно ложатся на бумагу, возникает сюжет; сменяются эпизоды, в голо­ве у меня мелькают реплики, события, я чувствую себя совершен­но счастливым. Как одержимый, исписываю я страницу за стра­ницей, не отрывая карандаша от бумаги. Мысли приходят так быстро, обрушиваются на меня с такой щедростью, что я упус­каю множество подробностей, которые не успеваю записывать, хотя стараюсь изо всех сил. Я полон всем этим, весь захвачен те­мой, и всякое слово, написанное мною, словно изливается само по се­бе. (Цитата из повести «Голод», 1890. — Прим. перев.)

Аполлинер утверждал, что первые полотна Кирико были со­зданы под влиянием внутренних расстройств (мигрени, колики).

Будучи по-прежнему увлечен в то время Фрейдом и освоив его методы обследования, поскольку во время войны мне доводилось применять их при лечении больных, я решил добиться от себя того, чего пытаюсь добиться и от них, а именно возможно более быстрого монолога, о котором критическое сознание субъекта не успевает вы­нести никакого суждения и который, следовательно, не стеснен ни­какими недомолвками, являясь, насколько это возможно, произне­сенной мыслью. Мне казалось — да и сейчас тоже так кажется ( это подтверждает тот способ, каким была явлена мне фраза о перере­занном человеке), — что скорость мысли отнюдь не превышает ско­рости речи и что она не обязательно недоступна акту говорения или пишущему перу. Именно в таком умонастроении мы с Филиппом Супо, которому я поведал о своих первых выводах, принялись марать бумагу с полным безразличием к тому, что из этого может получить­ся в литературном отношении. Остальное довершила сама легкость исполнения. К вечеру первого дня мы уже могли прочесть друг другу страниц пятьдесят, полученных указанным способом, и приступить к сравнению результатов. В целом как результаты Супо, так и мои собственные имели очевидное сходство: одни и те же композицион­ные недостатки, одинаковые срывы, но при этом, у обоих, впечатле­ние необыкновенного воодушевления, глубокая эмоциональность, изобилие образов столь высокого качества, что мы не смогли бы по­лучить ни одного, подобного им, даже в результате долгой и упорной работы, совершенно особая живописность и встречающийся то там, то тут потрясающий комический эффект. Различия же, наблюдав­шиеся в наших текстах, происходили, как мне показалось, от разли­чия наших натур (характер Супо менее статичен, чем мой собствен­ный), а также оттого — да простит он мне этот легкий упрек, — что Супо совершил ошибку, поставив вверху некоторых страниц (несо­мненно, из склонности к мистификации) несколько слов в качестве заглавий. С другой стороны, я обязан отдать ему должное в том отношении,

441

что он всегда, всеми силами противился любым изменениям, любым поправкам того или иного отрывка, который казался мне не­удачным. В этом он был, безусловно, прав. (Я все больше и больше ве­рю в непогрешимость своей мысли по отношению к себе самому, и это абсолютно верно. Однако в процессе записывания мысли, когда ты способен отвлечься любым внешним обстоятельством, могут возник­нуть «пузыри»Скрывать их было бы непростительно. Мысль, по оп­ределению, сильна и неспособна сама себя уличить. Вот почему ее очевидные слабости нужно списывать на счет внешних обстоя­тельств.) В самом деле, очень трудно оценить по достоинству различ­ные элементы, получаемые таким путем, можно даже сказать, что при первом чтении оценить их вообще невозможно. При этом вам, пи­шущему, эти элементы, по всей видимости, так же чужды, как и всем прочти, и вы, естественно, относитесь к ним с опасением. В по­этическом отношении для них особенно характерна крайне высокая степень непосредственной абсурдности, причем при ближайшем рассмотрении оказывается, что свойство этой абсурдности состоит в том, что она уступает место самым что ни на есть приемлемым, са­мым законным в мире вещам; она обнаруживает некоторое число особенностей и фактов, которые, в общем, не менее объективны, не­жели любые другие.

В знак уважения к недавно умершему Гийому Аполлинеру, который, как нам кажется, множество раз поддавался подобному же влечению, не отказываясь при этом, однако, от обычных литератур­ных приемов, мы с Супо называли СЮРРЕАЛИЗМОМ новый способ чистой выразительности, который оказался в нашем распоряжении и которым нам не терпелось поделиться с друзьями. Я полагаю, что мы не должны отказываться от этого слова, ибо то значение, которое вложили в него мы, в целом вытеснило его аполлинеровское значе­ние. Несомненно, с еще большим основанием мы могли бы воспользо­ваться словом СУПЕРНАТУРАЛИЗМ, которое употребил Жерар де Нерваль в посвящении к «Дочерям огня» (а также и Томас Карлейль в своем «Sartor Resartus», глава VIII: Естественный супернатура­лизм, 1833 — 1834.). В самом деле, Жерар де Нервадь, во —видимому, в высшей степени обладал духом, которому мы следуем, тогда как Аполлинер владел одной только — еще несовершенной — буквой сюрреализма и оказался не в состоянии дать ему теоретическое обоснование, которое столь важно для нас. Вот несколько фраз из Нерваля, которые в этом смысле представляются мне весьма приме­чательными:

Я хочу объяснить Вам, дорогой Дюма, явление, о котором Вы ранее говорили. Как Вы знаете, существуют рассказчики, кото­рые не могут сочинять, не отождествляя себя с персонажами, по­рожденными их собственным воображением. Вам известно, с какой

442

убежденностью наш старый друг Нодье рассказывал о том, как имел несчастье быть гильотированным во время Революции; и он настолько убеждал в этом своих слушателей, что им остава­лось только недоумевать, каким это образом ему удалось приста­вить голову обратно.

...И коль скоро Вы имели неосторожность процитировать один из сонетов, написанных в состоянии СУПЕРНАТУРАЛЬНОЙ, как сказали бы немцы, грезы. Вам придется познакомиться с ними со всеми. Вы найдете их в конце тома. Они отнюдь не темнее геге­левской метафизики или «Меморабилей» Сведенборга, и, будь объ­яснение их возможно/оно бы. лишило их очарования: признайте же за мной хотя бы достоинство исполнения... (Ср. также ИДЕОРЕАЛИЗМ Сен-Поля Ру.)

Лишь из злонамеренности можно оспаривать наше право упо­треблять слово СЮРРЕАЛИЗМ в том особом смысле, в каком мы его понимаем, ибо ясно, что до нас оно не имело успеха. Итак, я опреде­ляю его раз и навсегда:

Сюрреализм. Чистый психический автоматизм, имеющий це­лью выразить, или устно, или письменно, или другим способом, ре­альное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого кон­троля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений.

ЭНЦИКЛ. Филос. терм. Сюрреализм основывается на вере в высшую реальность определенных ассоциативных форм, которыми до него пренебрегали, на вере во всемогущество грез, в бескорыст­ную игру мысли. Он стремится бесповоротно разрушить все иные психические механизмы и занять их место при решении главных проблем жизни. Акты АБСОЛЮТНОГО СЮРРЕАЛИЗМА совер­шили гг. Арагон, Барон, Бретон, Буаффар, Витрак, Дельтей, Деснос, Жерар, Каррив, Кревель, Лимбур, Малкин, Мориз, Навиль, Нолль, Пере, Пикон, Супо, Элюар.

По-видимому, к настоящему времени можно назвать только их, и в этом не приходилось бы сомневаться, если бы не захватыва­ющий пример Изидора Дюкаса, относительно которого мне недо­стает сведений. Бесспорно, весьма многие поэты (если подходить к их результатам поверхностно) — начиная с Данте и Шекспира в его лучшие времена — могли бы прослыть сюрреалистами. В ходе многочисленных попыток редуцировать то, что, злоупотреб­ляя нашим доверием, принято называть гением, я не обнаружил ничего, что в конечном счете нельзя было бы связать с этим про­цессом.

НОЧИ Юнга сюрреалистичны от начала и до конца; к несчас­тью, в них звучит голос священника, плохого, конечно, священника, но все же священника.

443

Свифт — сюрреалист в язвительности.

Сад — сюрреалист в садизме.

Шатобриан — сюрреалист в экзотике.

Констан — сюрреалист в политике.

Гюго — сюрреалист, когда не дурак.

Деборд-Вальмор — сюрреалист в любви.

Бертран — сюрреалист в изображении прошлого.

Рабб — сюрреалист в смерти.

По — сюрреалист в увлекательности.

Бодлер — сюрреалист в морали.

Рембо — сюрреалист в жизненной практике и во многом ином.

Малларме — сюрреалист по секрету.

Жарри — сюрреалист в абсенте.

Нуво — сюрреалист в поцелуе.

Сен-Поль Ру — сюрреалист в символе.

Фарг — сюрреалист в создании атмосферы.

Ваше — сюрреалист во мне самом.

Реверди — сюрреалист у себя дома.

Сен-Жон Перс — сюрреалист на расстоянии.

Руссель — сюрреалист в придумывании сюжетов.

И т. д.

Я подчеркиваю, что отнюдь не во всем они были сюрреалиста­ми в том смысле, что у каждого из них я обнаруживаю известное чис­ло предвзятых идей/к которым — самым наивным образом! — они были привержены. Они были привержены к этим идеям, потому что не услышали сюрреалистический голос — голос, наставляющий и накануне смерти, и во времена бедствий, потому что они не пожела­ли служить лишь оркестровке некоей чудесной партитуры. Они ока­зались инструментами, преисполненными гордыни, вот почему их звучание далеко не всегда было гармоничным (то же самое я мог бы сказать о некоторых философах и о некоторых художниках; среди последних из старых мастеров достаточно назвать Уччелло, а из со­временных Густава Моро, Матисса (в его «Музыке», например), Де­рена, Пикассо (наиболее безупречного среди многих других), Брака, Дюшана, Пикабиа, Кирико (столь долгое время вызывавшего восхи­щение), Клее, Ман Рея, Макса Эрнеста и — прямо возле нас — Андре Массона.).

Зато мы, люди, не занимающиеся никакой фильтрацией, ставшие глухими приемниками множества звуков, доносящихся до нас, словно эхо, люди, превратившиеся в скромные регистри­рующие аппараты, отнюдь, не завороженные теми линиями, ко­торые они вычерчивают, — мы служим, быть может, гораздо бо­лее благородному делу. Вот почему мы совершенно честно возвра­щаем назад «талант», которым вы нас ссудили. Вы с таким же

444

успехом можете, если хотите, беседовать со мной о таланте вот этого платинового метра, вот этого зеркала, этой двери или этого небосвода.

У нас нет таланта, спросите у Филиппа Супо:

Анатомические мануфактуры и дешевые квартиры приве­дут к разрушению высочайших городов.

У Роже Витрака:

Не успел я воззвать к мрамору-адмиралу, как тот повернул­ся на каблуках, словно лошадь, вставшая на дыбы перед Полярной звездой, и указал мне на то место на своей треуголке, где я должен буду провести всю свою жизнь.

У Поля Элюара:

Я рассказываю хорошо известную историю, перечитываю знаменитую поэму: вот я стою, прислонившись к стене, уши у ме­ня зеленеют, а губы превратились в пепел.

У Макса Мориза:

Пещерный медведь и его приятельница выпь, слоеный пиро­жок и слуга его рожок. Великий Канцлер со своей каицлершей, пуга­ло-огородное и птичка-зимородная, лабораторная пробирка и дочь ее подтирка, коновал и брат его карнавал, дворник со своим моно­клем, Миссисипи со своей собачкой, коралл со своим горшочком, Чудо со своим господом Богом должны удалиться с поверхности моря.

У Жозефа Дельтея:

Увы! Я верю в добродетель птиц. Достаточно одного пера, чтобы я умер со смеху.

У Луи Арагона:

Когда в игре наступил перерыв и игроки собрались вокруг ча­ши пылающего пунша, я спросил у дерева, носит ли оно еще свой красный бант.

Спросите у меня самого — у человека, который не удержался от того, чтобы написать извилистые, безумные строки этого предисловия.

Спросите у Робера Десноса — у того из нас, кто быть может, ближе других подошел к сюрреалистической истине, кто — в пока еще не изданных произведениях («Новые Гебриды», «Формальный беспорядок», «Траур за траур») и во многих предпринятых им опытах — полностью оправдал надежды, возлагавшиеся мною на сюрреа­лизм; и я продолжаю ждать от него еще очень многого. Сегодня Деснос сюрреалистически говорит, сколько ему хочется, необычайная лов­кость, с которой он облекает в словесную форму внутреннее движе­ние собственной мысли, приводит, добавляя нам огромное удовольст­вие, к появлению великолепных текстов, которые тут же и забывают­ся, ибо у Десноса есть дела поважнее, чем их записывать. Он читает в самом себе, словно в открытой книге, и нисколько не печется о том, чтобы сберечь эти листки, разлетающиеся по ветру его жизни.

445

Манифест дадаизма

Сочинен Р. Хельзенбеком от имени:

Тристана Тиара, Франца Юнга, Георга Гросса, Марселя Янко,

Герхарда Прайса, Рауля Хаусмана, Вальтера Мериига, 0'Люти,

Фредерика Глаузера, Хуго Билля, Пьерра Альберта Биро,

Марио дАреццо, Джино Кантарелли, Прамполини, Р. вам Реез,

мадам ван Реез, Ганса Арпа, Г. Тойбера, Андре Морозини,

Франсуа Момбелло-Пасквати.

Искусство в своей реализации и направленности зависит от эпохи, в которую оно живет, люди искусства — созданья его эпохи. Высо­чайшим искусством будет то, которое содержанием своего созна­ния отразит многотысячные проблемы времени, искусство, несу­щее на себе следы потрясений последней недели, искусство, вновь и вновь оправляющееся от ударов последнего дня. Самыми лучши­ми и самыми неслыханными художниками будут те, что ежечасно спасают истерзанную плоть свою их хаоса жизненной катаракты, что одержимы интеллектом времени, руки и сердца которых кро­воточат. Оправдал ли экспрессионизм наши надежды на такое ис­кусство, представляющее собой баллотировку наших актуальнейших задач

Нет! Нет! Нет!

Оправдал ли экспрессионизм наши надежды на искусство, ко­торое бы обжигало нашу плоть эссенцией жизненной правды

Нет! Нет! Нет!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.