WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

Мы все еще живем под бременем логики — вот, собственно, к чему я вел все свои рассуждения. Однако логический подход в наше время годен лишь для решения второстепенных вопросов. Абсолют­ный рационализм, по-прежнему остающийся в моде, позволяет нам рассматривать только те факты, которые непосредственно связаны с нашим опытом. Логические цели, напротив, от нас ускользают. Вряд ли стоит добавлять, что и самому опыту были поставлены гра­ницы. Он мечется в клетке, и освободить его становится все труднее. Опыт ведь тоже находит опору в непосредственной пользе и охра­няется здравым смыслом. Под флагом цивилизации, под предлогом прогресса из сознания сумели изгнать все, что — заслуженно или нет — может быть названо суеверием, химерой, сумели наложить запрет на любые поиски истины, которые не соответствуют обще­принятым. Похоже, что лишь по чистой случайности не так давно на свет была извлечена и та — на мой взгляд, важнейшая — область душевного мира, к которой до сих пор выказывали притворное без­различие. В этом отношении следует воздать должное открытиям Фрейда. Опираясь на эти открытия, стало наконец оформляться и то течение мысли, которое позволит исследователю человека суще­ственно продвинуться в своих изысканиях, ибо отныне он получил право считаться не с одними только простейшими реальностями. Быть может, ныне воображение готово вернуть себе свои права. Ес­ли в глубинах нашего духа дремлют некие таинственные силы, спо­собные либо увеличивать те силы, которые располагаются на по­верхности сознания, либо победоносно с ними бороться, то это зна­чит, что есть прямой смысл овладеть этими силами, овладеть, а затем, если потребуется, подчинить контролю нашего разума. Ведь и сами аналитики от этого только выигрывают. Однако следует за­метить, что не существует ни одного средства, заранее предназна­ченного для решения подобной задачи, что до поры подобное предприятие

431

в равной мере может быть как делом поэтов, так и делом ученых и что успех его не будет зависеть от тех более или менее при­хотливых путей, по которым мы пойдем.

Обратившись к исследованию сновидений, Фрейд имел на то веские основания. В самом деле, теперь уже совершенно недопусти­мо, что это весьма важная сторона нашей психической деятельности (важная хотя бы потому, что от рождения человека и до самой его смерти мысль не обнаруживает никакой прерывности, а также и по­тому, что с временной точки зрения совокупность моментов грезы — даже если рассматривать одну только чистую грезу, то есть сновиде­ния, — ничуть не меньше совокупности моментов реальной жизни, скажем так: моментов бодрствования) все еще привлекает так мало внимания. Меня всегда поражало, сколь различную роль и значение придает обычный наблюдатель событиям, случившимся с ним в со­стоянии бодрствования, и событиям, пережитым во сне. Дело, оче­видно, в том, что в первый момент после пробуждения человек по преимуществу является игрушкой своей памяти, а в обычном состо­янии память тешится тем, что лишь в слабой степени восстанавлива­ет ситуации, имевшие место во сне, лишает сон всякой насущной значимости и фиксирует в нем какую-нибудь одну определяющую ситуацию в которой, как кажется человеку, он за несколько часов до этого расстался со своей важнейшей надеждой, со своей главной за­ботой. У него возникает иллюзия, будто дело идет лишь о том, чтобы продлить нечто существенное. Таким образом, сон, подобно самой ночи, оказывается как бы заключенным в скобки. И не более, чем она, способен давать советы. Столь своеобразное положение вещей наво­дит меня на некоторые размышления:

1. Судя по всему, сон, в границах, в которых он протекает (счи­тается, что протекает), обладает непрерывностью и несет следы вну­тренней упорядоченности. Одна только память присваивает себе пра­во делать в нем купюры, не считаясь с переходами и превращая еди­ный сон в совокупность отдельных сновидений. Точно так же и реальность в каждый данный момент членится в нашем сознании на отдельные образы, координация которых между собой подлежит компетенции воли (Следовать учитывать многослойностъ сна. Обыч­но я запоминаю лишь то, что доносят до меня его поверхностные пла­сты. Но больше всего я люблю в нем все, что тонет при пробуждении, все, что не связано с впечатлениями предыдущего дня, — темную по­росль, уродливые ветви. Точно так же и в «реальной»жизни я предпо­читаю погружение.). Но важно отметить, что у нас нет никаких осно­ваний еще более измельчать составные элементы сна. Жаль, что обо всем этом приходится говорить в выражениях, в принципе чуждых самой природе сна. Когда же придет время логиков и философов-сно­видцев Я хотел бы находится в состоянии сна, чтобы ввериться другим

432

спящим, подобно тому как я вверяюсь всем, кто читает меня бодр­ствуя, затем, чтобы покончить в этой стихии с господством сознатель­ных ритмов своей собственной мысли. Быть может, мой сегодняшний сон является всего лишь продолжением сна, приснившегося мне на­кануне, и с похвальной точностью будет продолжен в следующую ночь. Как говорится, это вполне возможно. И коль скоро никоим обра­зом не доказано, что занимающая меня «реальность»продолжает су­ществовать и в состоянии сна, что она не тонет в беспамятстве, отчего бы мне не предположить, что и сновидение обладает качеством, в ко­тором порой я отказываю реальности, а именно убежденностью в бы­тии, которое в иные моменты представляется мне неоспоримым По­чему бы мне не положиться на указания сна в большей степени, неже­ли на сознание, уровень которого возрастает в нас с каждым днем Не может ли и сон также послужить решению коренных проблем жиз­ни Ведь в обоих случаях это одни и те же проблемы, и разве они не со­держаться уже в самом сне Разве сон менее чреват последствиями, нежели все остальное Я старею, и, быть может, старит меня вовсе не реальность, пленником которой я себя воображаю, а именно сон — мое к нему пренебрежение.

2. Вернусь еще раз к состоянию бодрствования. Я вынужден считать его явлением интерференции. Дело не только в том, что в этом состоянии разум выказывает странную склонность к дезориен­тации (речь идет о различных ляпсусах и ошибках, тайна которых на­чинает приоткрываться перед нами), но и в том, что даже при нор­мальном функционировании разум, по-видимому, повинуется тем самым подсказкам, которые доносятся до него из глубин ночи и кото­рым я его вверяю. Сколь бы устойчивым он ни казался, устойчивость эта всегда относительна. Разум едва решается подать голос, а если и решается, то лишь затем, чтобы сообщить, что такая-то идея или та­кая-то женщина произвели на него впечатление. Какое именно впе­чатление — этого он сказать не в состоянии, показывая тем самым лишь меру своей субъективности — и ничего более. Эта идея, эта женщина тревожат его, смягчают его суровость. На мгновение они как бы выкристаллизовывают разум (этот осадок, которым он может быть, которым он и является) из того раствора, где он обычно разве­ден, и возносят его в горние выси. Отчаявшись найти причину, он взы­вает к случаю — самому темному из всех божеств, на которое он воз­лагает ответственность за все свои блуждания. Кто сможет убедить меня, что тот аспект, в котором является разуму волнующая его идея, или выражение глаз, которое нравится ему у женщины, не является именно тем, что связывает разум с его собственными снами, приковы­вает его к переживаниям, которые он утратил по своей же вине А ес­ли бы все оказалось иначе, перед ним, быть может, открылись бы без­граничные возможности. Я хотел бы дать ему ключ от этой двери.

433

3. Сознание спящего человека полностью удовлетворяется происходящим во сне. Мучительный вопрос: а возможно ли это — больше не встает перед ним. Убивай, кради сколько хочешь, люби в свое удовольствие. И даже если ты умрешь, то разве не с увереннос­тью, что восстанешь из царства мертвых Отдайся течению событий, они не выносят, чтобы ты им противился. У тебя нет имени. Все мож­но совершить с необыкновенной легкостью.

И я спрашиваю, что же это за разум (разум, неизмеримо более Богатый, нежели разум бодрствующего человека), который придает сну его естественную поступь, заставляет меня совершенно спокой­но воспринимать множество эпизодов, необычность которых, несо­мненно, потрясла бы меня, доводись им случиться в тот момент, ког­да я пишу эти строки. А между тем я должен доверять собственным глазам, собственным ушам; этот прекрасный день наступил, живот­ное заговорило.

И если пробуждение человека оказывается более тяжелым, если оно безжалостно развеивает чары сна, то это значит, что ему удалось внушить жалкое представление об искуплении.

4. Как только мы подвергнем сон систематическому исследова­нию и сумеем, с помощью различных способов, еще подлежащих оп­ределению, понять его в его целостности (а это предполагает созда­ние дисциплины, изучающей память нескольких поколений; поэто­му начнем все же с констатации наиболее очевидных фактов), как только линия его развития предстанет перед нами во всей своей по­следовательности и несравненной полноте, тогда можно будет наде­яться, что все разнообразные тайны, которые на самом деле вовсе и не тайны, уступят место одной великой Тайне. Я верю, что в будущем сон и реальность — эти два столь различных, по видимости, состоя­ния — сольются в некую абсолютную реальность, в сюрреалъностъ, если можно так выразиться. И я отправлюсь на ее завоевание, буду­чи уверен, что не достигну своей цели; впрочем, я слишком мало оза­бочен своей смертью, чтобы не заниматься подсчетом всех тех радо­стей, которые сулит мне подобное обладание.

Рассказывают, что каждый день, перед тем как лечь спать, Сен-Поль Ру вывешивал на дверях своего дома в Камаре табличку, на которой можно было прочесть: ПОЭТ РАБОТАЕТ.

По этому поводу можно было бы сказать еще очень много, одна­ко я хотел попутно затронуть предмет, который сам по себе требует долгого разговора и гораздо большей тщательности; я еще вернусь к этому вопросу. В данном же случае мое намерение залучалось в том, чтобы покончить с той ненавистью к чудесному, которая прямо-та­ки клокочет в некоторых людях, покончить с их желанием выставить чудесное на посмешище. Скажем коротко: чудесное всегда прекрас­но, прекрасно все чудесное, прекрасно только то, что чудесно.

434

В области литературы одно только чудесное способно оплодо­творять произведения, относящиеся к тому низшему жанру, како­вым является роман, и в более широком смысле — любые произведе­ния, излагающие ту или иную историю. «Монах»Льюиса —прекрас­ное тому доказательство. Дыхание чудесного оживляет его от начала и до конца. Задолго до того, как автор освободил своих главных пер­сонажей от оков времени, мы уже чувствуем, что они способны на по­ступки, исполненные необычайной гордыни. Тоска по вечности, по­стоянно их волнующая, придает их муке, равно как и моей собствен­ной, незабываемые оттенки. Я полагаю, что книга от начала и до конца самым прямым образом возбуждает стремление нашего духа покинуть землю и что, будучи освобождена от всего несущественно­го, что есть в ее романической интриге, построенной по моде того вре­мени, она являет собой образец точности и бесхитростного величия (что восхищает в фантастическом, так это то, что в нем не остается ничего фантастического, а есть одно только реальное.). Мне кажется, что ничего лучшего до сих пор не было создано и что, в частности, Ма­тильда — это самый волнующий персонаж, который можно занести в актив изображающей литературы. Это даже не столько персонаж, сколько непрестанное искушение. Ведь если персонаж не есть иску­шение, то что же он такое Персонаж — это крайняя степень иску­шения. Выражение «нет ничего невозможного для решившегося дерзнуть» находит в «Монахе»свое самое убедительное воплощение. Привидения играют здесь логическую роль, ибо критический разум вовсе не пытается опровергнуть их существование. Равным образом вполне оправданным представляется и наказание Амброзио, ибо в конечном счете критический разум воспринимает его как вполне ес­тественную развязку.

Может показаться произвольным, что я предлагаю именно этот пример, когда говорю о чудесном, к которому множество раз об­ращались как северные, так и восточные литературы, не говоря уже о собственно религиозной литературе всех стран. Дело в том, что большинство примеров, которые могут предоставить эти литерату­ры, преисполнено детской наивности по той простой причине, что ли­тературы эти адресованы детям. С ранних лет дети отлучены от чу­десного, а позже им не удается сохранить достаточно душевной не­винности, чтобы получить исключительное наслаждение от «Ослиной шкуры». Как бы ни были прелестны волшебные сказки, взрослый че­ловек сочтет для себя недостойным питаться ими. И я готов при­знать, что отнюдь не все они соответствуют его возрасту. С годами ткань восхитительных выдумок должна становиться все более и бо­лее тонкой, и нам все еще приходится ждать пауков, способных спле­сти такую паутину... Однако наши способности никогда не меняются радикально. Страх, притягательная сила всего необычного, разного

435

рода случайности, вкус к чрезмерному — все это такие силы, обра­щение к которым никогда не окажется тщетным. Нужно писать сказ­ки для взрослых, почти небылицы.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.