WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |

Вера в жизнь, в ее наиболее случайные проявления ( я имею в виду жизнь реальную) способна дойти до того, что в конце концов мы эту ве­ру утрачиваем. Человеку, этому законченному мечтателю, в котором день ото дня растет недовольство собственной судьбой, теперь уже с трудом удается обозреть предметы, которыми он вынужден пользо­ваться, которые навязаны ему его собственной беспечностью и его соб­ственными стараниями, почти всегда — стараниями, ибо он принял на себя обязанность действовать или по крайней мере попытать счастья ( то, что он именует своим счастьем!). Отныне его удел — величайшая скромность: он знает, какими женщинами обладал, в каких смешных ситуациях побывал; богатство и бедность для него — пустяк; в этом смысле он остается только что родившимся младенцем, а что касается суда совести, то я вполне допускаю, что он может обойтись и без него. И если он сохраняет некоторую ясность взгляда, то лишь затем, чтобы оглянуться на собственное детство, которое не теряет для него очаро­вания, как бы оно не было искалечено заботами многочисленных дрес­сировщиков. Именно в детстве, в силу отсутствия всякого принужде­ния, перед человеком открывается возможность прожить несколько жизней одновременно, и он целиком погружается в эту иллюзию; он хочет, чтобы любая вещь давалась ему предельно легко, немедленно. Каждое утро дети просыпаются в полной безмятежности. Им все до­ступно, самые скверные материальные условия кажутся превосход­ными. Леса светлы или темны, никогда не наступит сон.

426

Но наверно и то, что по этому пути далеко не уйдешь, и не толь­ко потому, что он слишком долог. Угрозы все множатся, человек усту­пает, отказывается от части тех земель, которые намеревается заво­евать. Отныне воображению, поначалу безбрежному, позволяют про­являть себя лишь в соответствии с законами практической пользы, которая всегда случайна; однако воображение не способно слишком долго играть эту подчиненную роль и на пороге двадцатилетия обыч­но предпочитает предоставить человека его беспросветной судьбе.

И если позже, ощутив, что мало-помалу жизнь теряет всякий смысл, поняв, что неспособен удержаться на высоте исключитель­ных ситуаций, таких, например, как любовь, человек попытается тем или иным способом вернуть утраченное, ему это не удастся. Причина в том, что отныне он душой и телом подчинен властной практической необходимости, которая не допускает, чтобы о ней забывали. Всем поступкам человека будет недоставать широты, а мыслям — разма­ха. Из всего, что с ним произошло или может произойти, он сумеет представить себе лишь то, что связывает данное событие с множест­вом других, подобных ему событий, в которых он сам не принимал участия, событий несостоявшихся. Да что говорить, о них он станет судить как раз по одному из тех событий, которое имеет более уте­шительные последствия, нежели все остальные. Ни в коем случае он не сумеет увидеть в них своего спасения.

Милое воображение, за что я больше всего люблю тебя, так это за то, что ты ничего не прощаешь.

Единственное, что еще может меня вдохновить, так это слово «свобода». Я считаю, что он способно безраздельно поддерживать древний людской фанатизм. Оно, бесспорно, отвечает тому единст­венному упованию, на которое я имею право. Следует признать, что среди множества доставшихся нам в наследство невзгод нам была предоставлена и величайшая свобода духа. Мы недостаточно ею зло­употребляем. Принудить воображение к рабству — хотя бы даже во имя того, что мы столь неточно называем счастьем, — значит укло­ниться от всего, что, в глубине нашего существа, причастно к идее высшей справедливости. Только в воображении я способен предста­вить себе то, что может случиться, и этого довольно, чтобы хоть от­части ослабить суровый запрет, довольно, чтобы вверится вообра­жению, не боясь обмануться (как будто бы и без того мы себя не обма­нываем ). Однако где же та грань, за которой воображение начинает приносить вред, и где те пределы, за которыми разум более не чувст­вует себя в безопасности Для разума возможность заблуждения не является ли возможностью добра

Остается безумие, «безумие, которое заключают в сумасшед­ший дом», как было удачно сказано. Тот или иной род безумия... В са­мом деле, всякий знает, что сумасшедшие подвергаются изоляции

427

лишь за небольшое число поступков, осуждаемых с точки зрения за­кона, и что, не совершай они этих поступков, на их свободу (на то, что принято называть их свободой) никто бы не посягнул. Я готов при­знать, что в какой-то мере сумасшедшие являются жертвами собст­венного воображения в том смысле, что именно оно побуждает их на­рушать некоторые правила поведения, вне которых род человечес­кий чувствует себя под угрозой и за знание чего вынужден платить каждый человек. Однако то полнейшее безразличие, которое эти лю­ди выказывают к нашей критике в их адрес, то есть к тем мерам воз­действия, которым мы их подвергаем, позволяет предположить, что они находят величайшее утешение в собственном воображении и на­столько сильно наслаждаются своим безумием, что он позволяет им смириться с тем, что безумие это имеет смысл только для них одних. И действительно, галлюцинации, иллюзии т. п. — это такие источни­ки удовольствия, которыми вовсе не следует пренебрегать.

Здесь действует до предела методичное чувственное восприя­тие, и я знаю, что готов был бы провести множество вечеров, приру­чая ту симпатичную руку, которая на последних страницах книги Тэне «Об уме» предается столь любопытным злодействам. Я готов был бы провести целую жизнь, вызывая безумцев на признания. Это люди скрупулезной честности, чья безгрешность может сравниться только с моей собственной. Колумб должен был взять с собой сумас­шедших, когда отправился открывать Америку. И смотрите, как уп­рочилось, укрепилось с тех пор безумие.

Если что и может заставить нас приспустить знамя воображе­ния, то вовсе не страх перед безумием.

Вслед за судебным процессом над материалистической точкой зрения следует устроить суд над точкой зрения реалистической. Материалистическая точка зрения — более поэтичная, между про­чим, нежели реалистическая, — предполагает, несомненно, чудо­вищную гордыню со стороны человека, но отнюдь не его очередное и еще более полное поражение. В материализме следует прежде всего видеть удачную реакцию против некоторых смехотворных претен­зий спиритуализма. В конце концов, он даже не чужд некоторой воз­вышенности мысли.

Напротив, реалистическая точка зрения, вдохновлявшаяся — от святого Фомы до Анатоля Франса — позитивизмом, представля­ется мне глубоко враждебной любому интеллектуальному и нравст­венному порыву. Она внушает мне чувство ужаса, ибо представляет собой плод всяческой посредственности, ненависти и плоского само­довольства. Именно она порождает в наши дни множество смехо­творных книг и вызывающих досаду опусов. Она делает своей цита­делью периодическую прессу и, потворствуя самым низким вкусам публики, губит науку и искусство; провозглашаемая ею ясность граничит

428

с идиотизмом, со скотством. Ее влиянию подвержены даже лучшие умы; в конце концов закон наименьшего сопротивления под­чиняет их себе, как и всех прочих. В литературе, например, любо­пытным следствием такого положения вещей является изобилие ро­манов. Каждый автор приходит в литературу со своим небольшим «наблюдением». Не так давно, ощущая потребность в чистке, г-н Поль Валери предложил собрать в антологию как можно больше ро­манических зачинов, нелепость которых казалась ему весьма много­обещающей. В эту антологию должны были бы попасть самые про­славленные писатели. Такая мысль служит к чести Поля Валери, уверявшего меня в свое время в беседе о романе, что он никогда не позволит себе написать фразу: Маркиза, вышла в пять. Однако сдер­жал ли он свое слово

Если стиль простой, голой информации, примером которого служит приведенная фраза, почти безраздельно господствует ныне в романе, это значит — приходится признать, — что претензии их авторов идут недалеко. Сугубо случайный, необязательный, част­ный характер любых их наблюдений наводит меня на мысль, что они попросту развлекаются за мой счет. От меня не утаивают никаких трудностей, связанных с созданием персонажа: быть ли ему блонди­ном, какое имя ему дать, встретимся ли мы с ним летом Масса по­добных вопросов решается раз и навсегда совершенно случайным образом. Лично же мне оставляют лишь одно право — закрыть книгу, чем я и не премину воспользоваться по прочтении первой же страни­цы. А описания! Трудно вообразить себе что-либо более ничтожное; они представляют собой набор картинок из каталога, автор выбира­ет их оттуда, как ему вздумается, и пользуется случаем всучить мне эти свои открытки, хочет, чтобы у меня было одно с ним мнение отно­сительно всякого рода общих мест:

Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем... В комнате не было ничего особенного. Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спин­кой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зер­кальцем в простенке, стульев по стенам да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, — вот и вся мебель (Ф. М. Достоевский. Преступ­ление и наказание. — Здесь и далее в статье прим. автора).

У меня нет никакого желания допускать, чтобы наш разум, пусть даже мимолетно, развлекал себя подобными мотивами. Меня станут уверять, будто этот школярский рисунок здесь вполне умес­тен, будто в этом месте книги автор как раз и имел право надоедать мне своими описаниями. И все же он напрасно терял время: в эту

429

комнату я не войду. Все, что порождено ленью, усталостью других людей, не задерживает моего внимания. У меня слишком неустойчи­вое представление о непрерывной длительности жизни, а потому я не стал бы считать лучшими мгновениями своего существования ми­нуты духовой пассивности и расслабленности. Я хочу, чтобы человек молчал, когда он перестает чувствовать. И постарайтесь понять, что я не вменяю в вину отсутствие оригинальности лишь из-за отсутст­вия оригинальности. Я просто хочу сказать, что не принимаю в рас­чет моменты пустоты в своей жизни и что кристаллизация подобных моментов может оказаться делом, недостойным любого человека. А посему позвольте мне пропустить это описание, а вместе с ним и множество других.

Ну вот я и дошел до психологии, а на сей счет — шутки в сторону.

Автор принимается за создание характера, а тот, раз возник­нув, повсюду таскает за собой своего героя. Что бы ни случилось, ге­рой этот, все действия и реакции которого замечательным образом предусмотрены заранее, обязан ни в коем случае не нарушать рас­четов (делая при сем вид, будто нарушает их), объектом которых является. Может показаться, будто волны жизни возносят, крутят, низвергают его, — однако на самом деле он всегда будет принадле­жать вполне определенному, сформированному человеческому ти­пу. Будучи простым участником шахматной партии, к которой я со­вершенно равнодушен, такой человек, кем бы он ни был, является для меня слишком заурядным противником. Однако что меня раз­дражает, так это жалкие словопрения по поводу того или иного хо­да, между тем как ни о выигрыше, ни о проигрыше здесь и речи нет. Но если игра не стоит свеч, если объективный разум, как это имеет место в данном случае, самым чудовищным образом обманывает того, кто к нему взвывает, то не лучше ли попросту отказаться от всех этих категорий «Многообразие столь велико, что любые инто­нации голоса, звуки шагов, кашля, сморкания, чихания..."(Пас­каль.). Если даже в одной и той же грозди не найти двух одинаковых ягод, почему же вы хотите, чтобы я описал вам одну из них по обра­зу и подобию другой, по образу и подобию все прочих ягод, почему вы требуете, чтобы я превратил ее в съедобный для вас плод Неиз­лечимое маниакальное стремление сводить все неизвестное к изве­стному, поддающемуся классификации, убаюкивает сознание. Жажда анализа одерживает верх над живыми ощущениями (Баррес. Пруст.). Так рождаются длиннейшие рассуждения, черпаю­щие свою убедительность исключительно в своей необычности и обманывающие читателя лишь потому, что их авторы пользуются абстрактным и к тому же весьма неопределенным словарем. Если бы все это свидетельствовало о бесповоротном вторжении общих идей, обсуждению которых до сих пор предается философия, в некую

430

более обширную область, я первым приветствовал бы это. Од­нако все это не более чем изыски на манер Мариво: до самого по­следнего времени всяческие остроты и прочие изящные словеса на­перебой стараются скрыть от нас ту подлинную мысль, которая ищет сама себя, а вовсе не печется о внешнем успехе. Мне кажется, что любое действие несет в себе внутреннее оправдание, по край­ней мере для того человека, который способен его совершить: мне кажется, что это действие наделено лучезарной силой, которую способно ослабить любое истолкование. Истолкование попросту убивает всякое действие, последнее ничего не выигрывает оттого, что его почтили таким образом. Герои Стендаля гибнут под ударами авторских определений — определений более или немее удачных, но ничего не добавляющих к их славе. Поистине мы обретаем этих героев лишь там, где теряет их Стендаль.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.