WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

романтизма, которая идет в глубь веков. Классицизм и есть не что иное, как утверждение возможности достижения совершенства творческого продукта в объективированном мире при совершенной экстериоризации этого продукта от самого творца. Классицизм не ин­тересуется экзистенциальностью творца и не хочет видеть выраже­ний этой экзистенциальности в творческом продукте. Поэтому клас­сицизм требует конечности в оформлении продукта творчества, ви­дит в конечном признак совершенства и боится бесконечности, которая раскрывается в экзистенциальной сфере и не может быть вы­ражена в объективированной сфере как совершенство формы. Чисто­го классицизма никогда не существовало, величайшие творцы никог­да не были чистыми классиками. Можно ли сказать, что греческая трагедия, диалоги Платона, Данте, Сервантес, Шекспир, Гете, Лев Толстой и Достоевский, Микеланджело, Рембрандт, Бетховен при­надлежат к чисто классическому типу Конечно, нет. Романтизм ве­рит в возможность достижения совершенства творческого продукта в объективированном мире, он устремлен к бесконечности и хочет это выразить, он погружен в мир субъективности и более дорожит самим экзистенциальным творческим подъемом, творческим вдохновением, чем объективным продуктом. Чистого романтизма также никогда не существовало, но дух романтизма шире романтической школы в соб­ственном смысле слова. В романтизме есть много дурного и бессильно­го, но вечная правда романтизма — в этой раненности неправдой объ­ективации, в сознании несоответствия между творческим вдохнове­нием и творческим продуктом. Необходимо яснее понять, что значит объективация творчества в ценностях культуры и в каком смысле нужно восставать против нее. Тут возможно большое недоразумение. Творческий акт есть не только движение вверх, но и движение к дру­гому, к миру, к людям. Философ не может не выражать себя в книгах, ученый в опубликованных исследованиях, поэт в стихах, музыкант в симфониях, художник в картинах, социальный реформатор в соци­альных реформах. Творческий акт не может быть задушен внутри творца, не находя себе никакого выхода. Но совершенно неверно отож­дествлять реализацию творческого акта с объективацией. Объекти­вированный мир есть лишь состояние мира, в котором приходится жить творцу. И всякое выражение творческого акта вовне попадает во власть этого мира. Важно сознать трагическую ситуацию творца и по­рожденную им трагедию творчества. Борьба против рабства у объек­тивированного мира, против охлаждения творческого опыта в продук­тах творчества заключается совсем не в том, что творец перестает вы­ражать себя и реализовать себя в своих творениях, это было бы нелепое требование — борьба эта заключается в максимальном поры­ве замкнутого круга объективации через творческий акт, в макси­мальной экзистенциальности творений творца, во вторжении максимальной

412

субъективности в объективность мира. Смысл творчества в упреждении преображений мира, а не в закреплении этого мира в объ­ективном совершенстве. Творчество есть борьба против объективнос­ти мира, борьба против материи и необходимости. Эта борьба отража­ется в величайших явлениях культуры. Но культура хочет оставить человека в этом мире, она прельщает человека своими ценностями и своими достижениями имманентного совершенства. Творческий же огонь, возгоревшийся за фасадом культуры, был трансцендированием, но трансцендированием пресеченным. И вся проблема в том, как с пути объективации перейти на путь трансцендирования. Цивилиза­ция и культура творятся человеком и порабощают человека, порабо­щают высшим, а не низшим.

Нелепо было бы просто отрицать культуру и особенно призы­вать к состоянию докультурному, как нелепо просто отрицать обще­ство и историю, но важно понять противоречия культуры и неиз­бежность высшего суда над ней, как и над обществом и историей. Это не аскетическое отношение к культуре и творчеству, а отношение эсхатологическое, я бы сказал революционно-эсхатологическое. Но еще в пределах самой культуры возможны творческие прорывы и преображения, возможна победа музыки, величайшего из искусств, музыки и в мысли и в познании. Еще в самом обществе возможны прорывы к свободе и любви, еще в мире объективации возможно трансцендирование, еще в истории возможно вторжение метаистории, еще во времени возможны достижения мгновений вечности. Но в массовых процессах истории, в остывших и кристаллизованных традициях культуры, в формировавшихся организациях общества побеждает объективация и человек прельщается рабством, которо­го не сознает и которое переживет как сладость. Человек порабощен нормами наук и искусств. Академизм был орудием этого порабоще­ния. Это есть систематическое, организованное угашение творчес­кого огня, требование, чтобы творческая личность была вполне под­чинена социальной группе. Требование «объективности» вовсе не есть требование истины, а социализация, подчинение среднему че­ловеку, обыденности. Человек порабощен разуму цивилизации. Но этот разум не есть божественный Логос, это разум средненормального, социализированного создания, которое приспособляется к среднему духовному уровню и к низшей ступени духовной общнос­ти людей. Так подавляется целостная личность и не дается хода ее сверхрациональным силам. Так же порабощает человека добро ци­вилизации, добро, превращенное в закон и социализированное, об­служивающее социальную обыденность. Человек попадает в рабст­во к идеальным культурным ценностям. Человек превращает в идо­лы науку, искусства, все качества культуры, и это делает его рабом. Сиентизм, эстетизм, снобизм культурности — сколько форм человеческого

413

рабства. За идеальными ценностями в свое время стояли пророки и гении, творческое вдохновение и горение. Но когда проро­кам и гениям поставлены памятники и их именами названы улицы, образуется охлажденная серединная культура, которая уже не терпит нового пророчества и новой гениальности. Всегда образуется законничество и фарисейство культуры и всегда неизбежно восста­ние профетического духа. Культура — великое благо, путь челове­ка, и нельзя позволять варварам ее отрицать. Но над культурой не­избежен высший суд, есть апокалипсис культуры. Культура, как и вся земля, должна быть преображена в новую жизнь, она не может бесконечно длиться в своей серединности, в своей законнической охлажденности. Об этом будет речь в последней главе. Есть ложь, к которой принуждает цивилизация и культура. Пулен верно гово­рит, что эта ложь есть систематизированный, прикровенный раз­дор. На поверхности же царит единство. Лжи необходимо противо­поставлять правду, хотя бы эта правда казалась опасной и разру­шительной. Правда всегда опасна. Ложь накопляется потому, что цели подмениваются средствами. И так давно средства преврати­лись в цель, что до целей уже добраться невозможно. Цивилизация возникла как средство, но была превращена в цель, деспотически управляющую человеком. Культура со всеми своими ценностями есть средство для духовной жизни для духовного восхождения че­ловека, но она превратилась в самоцель, подавляющую творческую свободу человека. Это есть неотвратимый результат объективации, которая всегда разрывает средства и цели. Актуализм цивилизации требует от человека всевозрастающей активности, но этим требова­нием он порабощает человека, превращая его в механизм. Человек делается средством нечеловеческого актуального процесса, техни­ческого и индустриального. Результат этого актуализма совсем не для человека, человек для этого результата. Духовная реакция про­тив этого актуализма есть требование права на созерцание. Созер­цание есть передышка, обретение мгновения, в котором человек вы­ходит из порабощенности потоком времени. В старой культуре бес­корыстное созерцание играло огромную роль. Но исключительная культура созерцания может быть пассивностью человека, отрица­нием активной роли в мире. Поэтому необходимо соединение созер­цания и активности. Самое же главное, что человек и в отношении к культуре и в отношении к технике должен быть господином, а не ра­бом. Когда же провозглашается принцип силы, и сила ставится выше правды и выше личности, то это означает конец и смерть цивилиза­ции. И тогда нужно ждать новых могущественных верований, за­хватывающих человека, и нового духовного подъема, который побе­дит грубую силу.

Бердяев Н.А. О рабстве и свободе человека.— Париж, 1939.— С. 103-110.

414

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

И мир объектов.

Источник: Мир философии. Ч. 2. —

М.: Политиздат, 1991.— С. 314.

Человек есть историческое существо, он призван реализовать себя в истории, история — его судьба. Он не только принужден жить в исто­рии, но и творить в истории. В истории объективирует человек свое творчество. Дух в истории есть объективный дух. Но именно потому, что в истории объективируются результаты творческих актов чело­века, в ней никогда не достигается то, чего хотел бы человек в своих замыслах. История в своей объективации совершенно равнодушна к человеческой личности, она еще более жестока к ней, чем природа, и она никогда не признает человеческой личности верховной ценнос­тью, ибо такое признание означало бы срыв и конец истории. И вмес­те с тем человек не может отказаться от истории, не обеднев и не уре­зав себя, она есть его путь и судьба. Но человек не должен никогда идолопоклонствовать перед историей и историческую необходи­мость считать источником своих оценок. Человек призван творить культуру, культура также есть его путь и судьба, он реализует себя через культуру. Обреченный на историческое существование, он тем самым обречен на созидание культуры. Человек— существо творче­ское, творит ценности культуры. Культура поднимает человека из варварского состояния. Но в культуре объективируется человечес­кое творчество. Культура может быть определена как объективация человеческого творчества. Классическая культура есть совершен­ная объективация. Дух в культуре, религии, морали, науке, искусст­ве, праве есть объективный дух. В объективации культуры охлаж­дается огонь творчества, творческий взлет вверх протягивается вниз, подчиняется закону. И не наступает преображения мира. Объ­ективированная культура со своими высокими ценностями так же равнодушна и жестока к человеческой личности, так же невнима­тельна к внутреннему существованию, как и история, как и весь объ­ективированный мир. И потому для культуры наступит страшный суд, не внешний, а внутренний, совершаемый ее творцами. Идолопо­клонство перед культурой так же недопустимо, как ее варварское отрицание. Необходимо принять и изжить этот трагический кон­фликт, эту неразрешимую в нашем мире антиномию. Нужно при­нять историю, принять культуру, принять и этот ужасный, мучительный, падший мир. Но не объективизации принадлежит последнее слово, последнее слово звучит из иного порядка бытия. И мир объективный угаснет, угаснет в вечности, в вечности, обогащенной пережитой трагедией.

Бердяев Н.А. И мир объектов //Опыт философии одиночества и общения.—Париж.— С. 184 — 186.

415

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.