WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |

тема 12

Культура эпохи

Просвещения

БУАЛО НИКОЛА

Поэтическое искусство

Источник: Фрагменты из поэмы Буало

«Поэтическое искусство »(«L'Art poetique»)

печатаются по изданию: Буало Н.

Поэтическое искусство.— М., 1937.

Песня первая

Взирая на Парнас, напрасно рифмоплет

В художестве стиха достигнуть мнит высот,

Коль он не озарен с небес незримым светом,

Когда созвездьями он не рожден поэтом:

Таланта скудостью стеснен он каждый час,

Не внемлет Феб ему, артачится Пегас1.

О вы, кто шествует, горя опасной страстью,

Дорогой остряков, тернистой по несчастью,

Не смейте над стихом бесплодным изнывать,

Не чтите за талант охоту рифмовать,

Страшитесь прелести, неверной, хоть и милой,

И взвесьте вдумчиво ваш ум и ваши силы. [...]

Какой ни взять сюжет, высокий иль забавный,

Смысл должен быть всегда в согласьи с рифмой плавной.

Напрасно кажется, что с ним в войне она:

Ведь рифма лишь раба, послушной быть должна.

Коль тщательно искать, то вскоре острый разум

Привыкнет находить ее легко и разом;

Рассудка здравого покорствуя ярму,

Оправу ценную она дает ему.

Но, коль небрежным быть, она расправит шею,

Взбунтуется, и мысль влачится вслед на нею.

Любите ж мысль в стихах, пусть будут ей одной

Они обязаны и блеском, и ценой.

Нередко многие в припадке вдохновенья

Без смысла здравого творят произведенья;

Позором для себя поэты в наши дни

Сочтут, коль мог другой помыслить, как они.

Бегите лишнего: Италии крикливой

386

Блестящих сумасбродств оставим блеск фальшивый2.

По скользкому, как лед, опасному пути

Вы к смыслу здравому всегда должны идти.

Кто путь покинул сей — немедля погибает:

Путь к разуму один, другого не бывает.

Случается подчас: увлекшийся поэт

Не в силах, исчерпав, оставить свой сюжет.

Коль замок встретит от, — опишет вид фасада;

Здесь привлечет его вниманье колоннада,

Там — лестница, подъезд, там — коридор большой,

А то в тени — балкон с решеткой золотой.

Опишет потолки круги он и овалы,

«Фестоны тут одни, одни лишь астрагалы»3,

И двадцать пропустить страниц я буду рад,

Чтоб выбраться скорей, спасаясь через сад.

Бегите этого бесплодного избытка, —

Пустых подробностей запутанного свитка:

Не нужно лишнего, оно обуза книг,

И ум насыщенный его отвергнет вмиг. [...]

Как счастлив тот поэт, что с легкостью завидной

Летит от острых строк к насмешке безобидной!

Сих баловней небес читатель чтит любой.

На книги их Барбен4 имеет спрос большой.

Чуждайтесь низкого: оно всегда уродство;

В простейшем стиле все ж должно быть благородство.

Рассудку вопреки стиль площадной, бурлеск,

Пленяя новизной, слепя, явил нам блеск;

Плодя безвкусицу свои острот вульгарных,

Ворвался на Парнас жаргон рядов базарных:

Распущенность стиха он тотчас ввел в закон,

И Табареном стал великий Аполлон.

Во всех провинциях бурлеск разлил заразу,

Мещанам и князьям придясь по нраву сразу:

Ведь есть охотники и до плохих острот,

И даже д'Ассуси5 читателей найдет.

Но наконец двору приелся стиль развязный

И сумасбродный стих, столь пошло-безобразный;

Все поняли: простак — не то, что плоский шут,

И лишь в провинции теперь Тифона чтут6.

Пускай не загрязнит вас этот стиль убогий.

Изящный стиль Маро — вот образец ваш строгий; [...]

В те дни, когда возник во Франции Парнас,

Сперва каприз один законом был для нас,

И рифма лишь, замкнув случайных слов сплетенье,

387

Нам заменяла метр, и ритм, и украшенья.

Но все ж для мастерства, в тот грубый век, Виллон7

У темных мастеров сумел открыть закон.

Маро за ним вослед ввел в моду Триолеты8,

Балладе дал расцвет и рифмовал куплеты,

Рефренам правильным Рондо9 он подчинил

И новые пути для рифмы проложил.

По новым методам писал Ронсар ученый,

Ломая, правя все, вводя свои законы,

Везде признание встречая весь свой век,

Но он творил, — француз, — как римлянин и грек.

И вот прошли года; судьбою прихотливой

Педантски вычурный низвергнув стиль спесивый;

Поэт надменный пал и в прахе распростерт,

Читаем меньше, чем Берто или Депорт10.

И вот пришел Малерб и первый дал французам

Стихи, подвластные размера строгим узам;

Он силу правильно стоящих слов открыл

И Музу правилам и долгу подчинил.

Очищенный язык уже не резал слуха,

Но плавностью ласкал разборчивое ухо,

Изящно двигался его стихов поток,

И речь не прыгала меж разностопных строк.

И всеми признан был руководитель верный,

И даже в наши дни он образец примерный.

Идите же за ним, и пусть пленяет вас

И чистота его, и ясность легких фраз.

Ведь если темен стих и мысль дана неясно,

Ум тотчас устает, работая напрасно,

И слов пустых бежит: боится он труда

Идти за автором, что прячется всегда.

Немало есть умов, чьи путаные мысли

Как будто облаком густеющим повисли,

И солнцу разума — его не разогнать.

Учитесь мыслить вы, затем уже писать.

Идет за мыслью речь; яснее иль темнее

И фраза строится по образцу идеи;

Что ясно понято, то четко прозвучит,

И слово точное немедля набежит.

Как ни пьянило б вас, поэты, вдохновенье,

Вы к языку должны питать благоговенье:

И самый звучный стих меня не увлечет,

Коль слово невпопад иль спутан оборот;

Вовек не примирюсь ни с пышным варваризмом,

388

Ни в вычурном стихе с надменным солецизмом.

Не зная языка, достойнейший поэт

Писакой выглядит, — другого слова нет.

Творите, не спеша, хоть гонят вас приказом,

Не хвастайте, что стих у вас родится разом:

Бег торопливых строк, случайных рифм союз

Являют не талант, а только скверный вкус.

Милей мне ручеек прозрачный, с дном песчаным,

Текущий медленно по травяным полянам,

Чем бешеный поток, что, дыбясь и ярясь,

Несет в своих волнах каменья, ил и грязь.

Спешите медленно; уверенность умерьте

И двадцать раз стихи прочтите и проверьте;

Шлифуйте вновь и вновь, дней не щадя своих;

Отбросьте многое, порой прибавя стих. [...]

Песня вторая

Пастушка в праздники не пышностью блистает:

Она рубинами волос не украшает,

Блеск золота с игрой алмазов не сольет,

Но лучший свой убор на поле соберет.

Вот так Идиллия, без пышного убора,

По стилю скромная, но милая для взора, —

Наивна и проста в наряде легких слов,

Не терпит тяжести напыщенных стихов.

Она волнует нас, она ласкает ухо

И велеречием не устрашает слуха.

Но часто рифмоплет в Идиллии такой,

С досадой отшвырнув цевницу и гобой,

В пылу своих безумств, как бы готовясь к бою,

Среди Эклоги нас вдруг оглушит трубою.

От страха Пан11 спешит укрыться в тростниках,

И нимфы в ужасе скрываются в волнах.

Другой же, предпочтя язык убогий черни,

В уста пастушек вдруг влагает речь о скверне,

И грубый стих его, лишенный красоты,

Во прахе ползает, чуждаясь высоты.

Пусть вспомнят, как Ронсар петь вздумал на свирели:

По-варварски его Идиллии звенели,

И, не щадя ушей, переиначил он

Лисидаса в Пьеро, Филиду — в Туанон12.

Меж этих крайностей пойдем путем открытым:

Нас поведут по нем Вергилий с Феокритом,

Ведь сами Грации им диктовали стих,

389

Так будем изучать и днем, и ночью их,

По их лишь образцам мы можем научиться,

Как нам без пошлостей на землю опуститься,

Петь Флору "и поля, Помону14, тишь садов

И состязание на флейте пастушков,

И радости любви, и нежный цвет Нарцисса15,

И Дафну 16, скрытую корою грубой тиса,

«Так, чтоб и консула достойными порой

Казались тишь лесов и цветик полевой»17,

Вот в чем в Идиллиях изящество и сила.

В одежде скорбной вдов, роняя вздох, уныла,

Элегия струит над гробом слезный ток.

В ней нет парения, хоть тон ее высок.

Она поет печаль и радость двух влюбленных

И нежит, и гневит любовниц оскорбленных.

Но мало быть певцом, чтоб сообщать стихам

Всю сложность этих чувств: влюбиться нужно вам. [...]

Вот Ода к небесам полет свой устремляет;

Надменной пышности и мужества полна,

С Богами речь ведет в своих строках она;

На состязаниях, подняв барьер атлетам,

Дарит первейшего и лавром, и приветом;

Ахилла в Илион кровавого ведет

И Шельду под ярмо Людовику дает18;

То, соревнуясь вдруг с прилежною пчелою,

За медом на цветы летит она порою;

Веселье, празднества поет своим стихом,

Ириды19 поцелуй, похищенный тайком,

В котором нежная, от прихоти пьянея,

Отказывает вдруг, чтоб тем увлечь сильнее.

Пусть Оды бурный стиль стремится наугад:

Прекрасной смятостью красив ее наряд.

Прочь робких рифмачей, чей разум флегматичный

В самих страстях блюдет порядок догматичный,

Кто подвиги поет, заботясь лишь о том,

Чтоб даты не забыть и жить в ладу с числом!

Историк высохший, такой поэт боится

В стихах взять раньше Доль, чем Лилль не покорится20,

И тощий стих его, точнее, чем Мезерэ21,

Уже заставил пасть валы вокруг Куртрэ22.

С ним делит Аполлон огонь свой скуповато.

Сей прихотливый Бог, как говорят, когда-то,

Французских рифмачей желая извести,

Законы строгие в Сонет решил внести:

390

Дал двух катренов он единый строй в начале,

Чтобы две рифмы в них нам восемь раз звучали;

В конце шесть строк велел искусно поместить

И на терцеты их по смыслу разделить.

В Сонете вольности нам запретил он строго:

Счет строк ведь и размер даны веленьем Бога;

Стих слабый никогда не должен в нем стоять,

И слово дважды в нем не смеет прозвучать.

Зато и красотой Сонет Богат единой:

Сонет без промахов — поэмы стоит длинной.

Но тщетно мнит создать его поэтов рой:

Не дался никому сей феникс дорогой;

Поройтесь у Гомбо, Мальвиля и Менара23:

Средь тысячи едва найдется сносных пара.

А тех, что у Пельтье, никто и не прочтет,

И у Серей24 на вес их лавочник берет.

Как мысли уложить в предписанной ограде

Размер или велик, иль слишком мал, к досаде.

Вот Эпиграмма — та доступней, хоть тесней:

Острота с парой рифм — вот все, что надо в ней.

Мы сами острых слов издавна не знавали.

Их из Италии поэты наши взяли.

Фальшивый блеск острот толпу пленил собой,

И на приманку все набросились гурьбой.

Успех у публики их множил час от часа,

И вот они толпой пошли на штурм Парнаса.

Сперва дух шуточек в наш Мадригал проник,

Сонета гордого затронул он язык,

Трагедия сочла его приманкой милой,

Он влез в Элегию, в ее напев унылый.

Остротами герой пересыпает стих,

Острят любовники в признаниях своих,

Все пастушки теперь острят напропалую

И шутку предпочесть готовы поцелую.

У слов — двоякий смысл; фривольности острот

И в прозе, как в стихах, оказан был почет;

Здесь адвоката речь с их помощью цветиста.

Там клирик сыплет их в слова евангелиста.

Но потрясенный ум, прозревший вдруг, совсем

И навсегда изгнал их из серьезных тем:

Он доступ запретил им в Прозу, в Оду, в Драму,

Из милости для них оставя Эпиграмму.

Для Эпиграммы нам не звукопись нужна, —

Ей нужен блеск ума — тогда пленит она.

391

Так кончились у нас разлад и суматоха.

Но все ж и при дворе мы встретим скомороха,

Пустых забавников, буффонов и шутов, —

И всяк игрою слов, как встарь, разить готов.

Но Муза иногда настроена лукаво,

Со словом пошалить она имеет право,

И слова смысл двойной употребить не грех,

Держись границ, чтоб вас не подняли на смех;

Но все ж одних острот и шуток будет мало,

Чтоб с блеском заострить вам Эпиграммы жало.

Сверкает каждый жанр особой красотой:

Нас — галльское! — Рондо пленяет простотой

И блеском своего стариннейшего склада.

Порой причудам рифм обязана Баллада.

Он проще — Мадригал, но в нем изящней слог:

Любовь и нежность в нем вздыхают между строк.

Не для злословия, а чтоб явиться миру,

Избрала Истина оружием Сатиру.

Луцилий25 первый дал урок стихом своим:

Он зеркало поднес к твоим порокам, Рим.

За добродетель мстил он Богачам кичливым,

За честных бедняков — бездельникам ленивым.

Гораций смех смешал с отравой пополам,

Был беспощаден он к распутным и глупцам, —

И горе каждому, чье имя, яд впивая,

Могло войти в стихи, размера не ломая.

А темный Персии Флакк26 в крутых своих стихах,

Давя, заботился о смысле, не словах.

У площадных витий взял Ювенал уменье

Растить гиперболы в язвительном глумленье.

Ужасной истиной его стихи живут,

И все ж красоты в них сверкают там и тут. [...]

Прилежный ученик сих древних мастеров,

Один Ренье27 средь нас творит, им подражая,

Красою свежею сквозь ветхий стиль блистая.

О, если б он в стихах, с их солью и огнем,

Не так бы часто муз водил в публичный дом!

О, если б не терзал он слух людей приличных

Кабацкой дерзостью, игрою рифм циничных!

Пусть скромность языка латинянам чужда, —

Благопристойности французы ждут всегда:

Их вольность малая приводит в возмущенье,

Коль дерзок оборот иль грязно выраженье.

Дух целомудрия в Сатире я ищу.

392

Кто забывает стыд, тому я не прощу.

Француз-лукавец, друг насмешливого стиля,

Взял у Сатиры смех для шуток Водевиля.

Нескромен он, но мил; он с песенкой журчит

И, ширясь на ходу, из уст в уста бежит.

Дитя веселья он; в нем явен дух народа:

В нем проявляется французская свобода.

Но все ж для зубоскальств граница есть всегда:

Всевышний не предмет для шуток, господа;

Безбожье шуткам тем содействует немало

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.