WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

Результаты этого мышления становятся известны человеку (= это мышление сознательное в своих результатах) вследствие то­го, что они выражаются внешними знаками (пластическими, живо­писными, мимическими) и преимущественно словом. Таким образом, миф есть преимущественно словесное произведение и, как такое, из двух родов словесных произведений — поэзии и прозы — отно­сится к первому. Тройственное деление словесных произведений на мифические, поэтические и прозаические невозможно (Есть ли ми­фология — поэзия Афанасьев, назвавши свое сочинение, посвящен­ное мифологии, "Поэтическое воззрение славян на природу" решает этот вопрос утвердительно. М. Мюллер говорит, что мифология — не поэзия: «Известные части мифологии — религиозного, другие — ис­торического свойства (Natur); то проявляются в ней метафизические, то поэтические воззрения ( как будто метафизика не может быть со­держанием поэзии); но мифология как целое не есть ни религия, ни история, ни философия, ми поэзия; все эти факторы выражаются в ней в своеобразных проявлениях, которые на известных ступенях развития мышления и речи естественны и понятны, но часто становят­ся неестественны и непонятны, оцепеневая в предание» [183, т. 2, с. 200].

Что мифология не есть поэзия, справедливо в том смысле, что ми­фология обнимает в себе не только словесные выражения мифического мышления, скульптурные, мимические и проч. Но за этим исключением все словесное в мифологии в то же время поэтично. Поэтичность есть об­разность в слове, стало быть, форма, не исключающая никакого: ни ре­лигиозного, ни исторического, ни философского содержания.)

МИД МАРГАРЕТ

Источник: М. Мид. Культура и мир детства.

М.: Наука, 1988. - С. 322-325.

Разграничение, которое я делаю между тремя типами культур — постфигуративной, где дети прежде всего учатся у своих предше­ственников, кофигуративной, где и дети и взрослые учатся у сверстников,

228

и префигуративной, где взрослые учатся также у своих де­тей, — отражает время, в котором мы живем. Примитивные общест­ва, маленькие религиозные или идеологические анклавы главным образом постфигуративны, основывая свою власть на прошлом. Ве­ликие цивилизации, по необходимости разработавшие процедуры внедрения новшеств, обращаются к каким-то формам кофигуративного обучения у сверстников, товарищей по играм, у своих коллег по учебе и труду. Теперь же мы вступаем в период, новый для истории, когда молодежь с ее префигуративным схватыванием еще неизвест­ного будущего наделяется новыми правами.

Постфигуративная культура — это такая культура, где каж­дое изменение протекает настолько медленно и незаметно, что деды, держа в руках новорожденных внуков, не могут представить себе для них никакого иного будущего, отличного от их собственного про­шлого. Прошлое взрослых оказывается будущим каждого нового по­коления; прожитое ими — это схема будущего для их детей. Буду­щее у детей формируется таким образом, что все пережитое их предшественниками во взрослые годы становится также и тем, что испытают дети, когда они вырастут.

Постфигуративные культуры, культуры, в которых взрослые не могут вообразить себе никаких перемен и потому передают своим потомкам лишь чувство неизменной преемственности жизни, по со­временным данным, были характерны для человеческих сообществ в течение тысячелетий или же до начала цивилизации.

Без письменных или других средств фиксации прошлого лю­ди вынуждены были включать каждое изменение в свое сознание, хранить его в памяти и отработанных формах действий каждого по­коления взрослых. Основные навыки и знания передавались ребен­ку так рано, так беспрекословно и так надежно — ибо взрослые вы­ражали здесь свое чувство уверенности, что именно таков должен быть мир для него, раз он дитя их тела и души, их земли, их особой традиции, — что у ребенка не могло быть и тени сомнения в понима­нии своей собственной личности, своей судьбы. Только воздействие какого-нибудь внешнего потрясения (природной катастрофы или иноземного вторжения) могло изменить все это. Общение с другими народами могло и не менять этого ощущения вневременности. Даже экстремальные условия вынужденных миграций, длительных пла­ваний к неизвестному либо же определенному месту по неизведан­ным морям, прибытия на необычный остров только подчеркивали это чувство преемственности.

Правда, преемственность в каждой культуре зависит от одно­временного проживания в ней по крайней мере представителей трех поколений. Существенная черта постфигуральных культур — это постулат, находящий свое выражение в каждом деянии представителей

229

старшего поколения, постулат, гласящий, что их образ жизни, сколь много бы изменений в нем в действительности ни содержалось, неизменен и остается вечно одним и тем же. В прошлом, до современ­ного увеличения продолжительности жизни, живые прадеды встре­чались крайне редко, а дедов было немного. Тех, кто дольше всех был живым свидетелем событий в данной культуре, кто служил образ­цом для более молодых, тех, от малейшего звука или жеста которых зависело одобрение всего образа жизни, было мало, и они были креп­ки. Их острые глаза, крепкие члены, неустанный труд были свиде­тельством не только выживания их, но и выживания культуры, как таковой. Для того чтобы сохранить такую культуру, старики были нужны, и нужны не только для того, чтобы иногда вести группы лю­дей на новые места в периоды голода, но и для того, чтобы служить законченным образцом жизни, как она есть. Когда конец жизни изве­стен человеку наперед, когда заранее известны молитвы, которые будут прочитаны после смерти, жертвоприношения, которые будут сделаны, тот кусок земли, где будут покоиться его кости, тогда каж­дый соответственно своему возрасту, полу, интеллекту и темпера­менту воплощает в себе всю культуру.

В культурах такого рода каждый объект по своей форме, по тому, как с ним обращаются, как его принимают или отвергают, как им злоупотребляют, как ломают или же воздают ему незаслу­женные почести, закрепляет формы производства и потребления всех других объектов. Каждый жест закрепляет, вызывает в па­мяти, отражает или же оказывается зеркальным образом, эхом любого другого жеста, более или менее полной версией которого он является. Каждое высказывание включает в себя формы, обнару­живаемые в других высказываниях. Любой сегмент поведения в данной культуре, если его проанализировать, оказывается под­чиняющимся одному и тому же основополагающему образцу либо же закономерно связан с другими моделями поведения в данной культуре. В очень простых культурах народов, существующих в изоляции от других, это явление взаимосвязи всего со всем вы­ступает самым рельефным образом. Но и очень сложные культуры по своему стилю могут быть постфигуративны и тем самым обна­руживать все свойства других постфигуративных культур: неосо­знанность изменений, успешную передачу из поколения в поколе­ние каждому ребенку неистребимых штампов определенных культурных форм.

Конечно, условия, ведущие к переменам, всегда существуют в скрытой форме, даже в простом повторении традиционных дейст­вий, так как никто не может вступить в один и тот же поток дважды, всегда существует возможность, что какой-нибудь прием, какой-ни­будь обычай, какое-нибудь верование, повторенное в тысячный раз,

230

будет осознано. Эта возможность возрастает, когда представители одной постфигуративной культуры вступают в контакт с представи­телями другой. Тогда их восприятие того, чем, собственно, является их культура, обостряется.

В 1925 году, после столетия контактов с современными куль­турами, самоанцы непрерывно говорили о Самоа, самоанских обы­чаях, напоминали свои маленьким детям, что они самоанцы, вклады­вая в эти определения унаследованное ими представление о своей полинезийской природе и чувство противоположности между ними и иностранцами-колонизаторами. В 1940-х годах в Венесуэле, в не­скольких милях от города Маракайбо, индейцы все еще охотились с помощью луков, но варили пищу в алюминиевых кастрюлях, укра­денных у европейцев. И в 1960-х, живя анклавами в чужих странах, европейские и американские оккупационные войска и их семьи смо­трели теми же непонимающими и неприемлющими глазами на «ту­земцев»— немцев, малайцев или вьетнамцев, живших за стенами из поселений. Ощущение контраста может только усилить сознание не­изменности элементов, составляющих специфическую особенность группы, к которой принадлежит данный человек.

Хотя для постфигуративных культур и характерна тесная связь с местом своего распространения, эти местом необязательно должна быть одна область, где двадцать поколений вспахивали одну и ту же почву. Культуры такого же рода можно встретить и среди ко­чевых народов, снимающихся с места дважды в год, среди групп в диаспорах, таких, как армянская или еврейская, среди индийских каст, представленных небольшим числом членов, разбросанных по деревням, заселенным представителями многих других каст. Их можно найти среди маленьких групп аристократов или же отщепен­цев общества, как эта (Эта — низшая каста японского феодального общества, еще в 1922 г. насчитывавшая до 1 300 000 человек. Это од­на из групп так называемых сенминов, «неприкасаемых»Членам ка­сты запрещались браки со всеми другими сословиями, все виды дея­тельности, кроме забоя скота и разделки туш и обработки кожи.) в Японии. Люди, которые принадлежали когда-то к сложным обще­ствам, могут забыть в чужих странах те динамичные реакции на осо­знанную перемену, которые вынудили их к эмиграции, и сплотиться на новом месте, вновь утверждая неизменность своего торжества со своими предками.

Принятие в такие группы, обращение в их веру, обряды иници­ации, обрезания, посвящения — все возможно; но все акты такого ро­да — это принятие абсолютных и необратимых обязательств в отно­шении традиций, переданных дедами внукам. Членство в них, обычно приобретаемое по праву рождения, иногда избранием, определяется верностью этому безоговорочному и абсолютному обязательству.

231

ФРЭЗЕР ДЖЕЙМС ДЖОРДЖ

Миф об Адонисе

Источник: Дж. Фрэзер, «Золотая ветвь».—

М.: Политиздат, 1980. — С. 362 —366.

Зрелище ежегодного изменения лица земли во все времена произво­дило на людей огромное впечатление и заставляло их размышлять над причинами столь грандиозных и чудесных превращений. Их лю­бопытство было не лишено корысти, ибо даже дикарь не может не осознавать, насколько тесно его собственная жизнь связана с жиз­нью природы: ведь те же самые процессы, которые заставляют реку замерзать, а землю лишаться растительного покрова, могут угро­жать смертью и ему. На определенной ступени развития люди, веро­ятно, стали воображать, что средства предотвращения угрожающей им опасности находятся в их собственных руках и что с помощью ис­кусства магии они могут ускорять или же замедлять смену времен года. Поэтому они совершали церемонии и произносили заклинания, чтобы заставить падать на землю дождь, светить солнце, размно­жаться зверей и произрастать плоды земли. Со временем постепен­ный прогресс науки, рассеявший так много близких сердцу человека иллюзий, убедил наиболее мыслящую часть человечества, что смена лета и зимы, весны и осени является не просто результатом магиче­ских обрядов, что в ее основе лежит более глубокая причина, ею уп­равляет более могущественная сила и что это — результат работы, идущей за кулисами изменчивой природы. Тогда люди стали рисо­вать себе рост и увядание растительности как результат возраста­ния и убывания силы существ божественного порядка, Богов и Бо­гинь, которые на манер людей рождались и умирали, вступали меж­ду собой в брак и производили на свет потомство.

Таким образом, древняя магическая теория времен года была вытеснена, вернее она была дополнена теорией религиозной. Ибо, хотя теперь люди стали относить изменения годичного природного цикла главным образом за счет изменений, происходящих с божест­вами, они тем не менее продолжали думать, что, совершая магичес­кие ритуалы, могут помочь Богу, который является источником жиз­ни, в его борьбе с противостоящим принципом смерти. Они вообра­жали, что могут укрепить его убывающие силы и даже возродить его к жизни. Церемонии, которые они с этой целью соблюдали, были по существу своему инсценировками природных процессов, которым они хотели содействовать в соответствии с известным принципом магии, состоящим в том, что любого желаемого эффекта можно до­стичь путем простого подражания ему. И так как теперь они объяс­няли колебания роста и увядания, размножения и распада бракосо­четанием, смертью и воскресением Богов, их религиозные или, ско­рее, магические мистерии вращались в основном вокруг этих тем.

232

Мистерии эти инсценировали плодотворный союз сил плодородия, печальную смерть, как минимум, одного из божественных супругов и его радостное воскресение. Так религиозная теория сочеталась с магической практикой. Такое сочетание встречается в истории не так уж редко. Действительно, немногие религии сумели полностью выпутаться из сетей древней магии. Несовместимость двух противо­положных принципов, на которых основывались такого рода мисте­рии, — как бы глубоко она ни беспокоила философа — редко занима­ет ум рядового человека, который едва ли даже отдает себе отчет в ее существовании. Для такого человека важно действовать, а не анали­зировать мотивы своих действий. Если человечество всегда было бы последовательным и мудрым, история не являлась бы длинной хро­никой глупостей и преступлений.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.