WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ

РАЗВИТИЕ МИРОВОЙ

КУЛЬТУРЫ

тема 5

Миф как форма

культуры

ЛОСЕВ АЛЕКСЕЙ ФЕДОРОВИЧ

Из ранних произведений.—

М.: Правда, 1990 - С. 578-580.

Окончательная диалектическая формула.

1. Наш принципиальный анализ понятия мифа закончен. Дальнейшие рассуждения уже не дадут нам ничего принципиального, хотя получен­ные результаты можно изложить еще по-иному, и можно подвергнуть их преобразованию, подобно тому как сложную математическую фор­мулу можно путем преобразований выразить короче или иначе, не внося ни одной принципиально новой величины. Что мы имели до введения по­нятия чуда Мы имели такое определение: миф есть в словах данная личностная история. Теперь мы можем сказать так: миф есть в словах данная чудесная личностная история. Это и есть все, что я могу ска­зать о мифе. И, вероятно, многие будут удивлены, что в результате столь долгих изысканий и дистинкций получено столь простое и, можно ска­зать, банальное и общепризнанное определение. Кто же не думает, что миф есть повествование, т. е. нечто данное в словах, что в этом повество­вании фигурируют живые личности и что с ними совершаются тут чу­десные истории Конечно, результат своих изысканий я мог бы выра­зить гораздо сложнее и труднее, — в особенности терминологически. Од­нако я предпочел оставить обычные термины и только задался целью дать полное феноменологическое вскрытие этих терминов и зафиксиро­вать некое однозначное их значение. Хотя употреблены мною и обыкно­венные слова, но они взяты не в их обычном спутанном значении, а в строго проанализированном смысле. Поэтому пользоваться полученной у меня формулой может только тот, кто хорошо усвоил себе диалектику таких категорий, как «личность», «история», «слово» и «чудо». В путани­цу и неразбериху повседневного словоупотребления я внес точный и оп­ределенный смысл, и нельзя ограничиться только конечной формулой как такою. Надо иметь в виду и весь предыдущий диалектический анализ.

2. Несмотря, однако, на то, что я исчерпал, по моему мнению, все существенные стороны мифического сознания, и несмотря так­же на то, что полученная мною последняя формула достаточно про­ста и точна, я хочу в заключение дать все-таки еще одно преобразо­вание этой формулы, с целью извлечь еще одну диалектическую вы­году, которая в предложенной формуле дана неявно. Именно в нашей формуле, собственно говоря, четыре члена: 1) личность, 2) история, 3) чудо, 4) слово. Нельзя ли найти в языке такую категорию, которая

218

охватила или все четыре величины, или, по крайней мере, некоторые из них в одном единообразном выражении Я думаю, что это можно сделать, и получаемое нами упрощение даст возможность построить более однотипную и простую диалектику понятия мифа.

Возьмем первую и последнюю категорию — личность и слово. Миф есть слово о личности, слово, принадлежащее личности, выража­ющее и выявляющее личность. Миф есть такое слово, которое принад­лежит именно данной личности, специально для нее, неотъемлемо от нее. Если личность есть действительно личность, она несводима ни на что другое, она — абсолютно самородна, оригинальна. Не было и не бу­дет никогда другой такой же точно личности. Это значит, что и специ­фическое слово ее также абсолютно оригинально, неповторимо, несрав­нимо ни с чем и несводимо ни на что. Оно есть собственное слово лично­сти и собственное слово о личности. Оно есть им я (о соотношении слова в целом и и м е н и как особого вида слов см. ФИ, 104.). Имя есть собствен­ное слово личности, то слово, которое только она одна может дать и вы­явить о себе. В имени — диалектический синтез личности и ее выра­женности, ее осмысленности, ее словесности. Имя личности и есть то, что мы, собственно говоря, имеем в мифе. Имя есть то, что выражено в личности, что выявлено в ней, то, чем она является и себе и всему иному. Итак, миф есть имя. Но миф, сказали мы, есть еще чудо. Этот третий момент нашей последней формулы также легко присоединяется к по­лученному более сложному понятию. Именно, получается чудесное имя, имя, говорящее, свидетельствующее о чудесах, имя, неотделимое от этих самых чудес, имя, творящее чудеса. Мы будем правы, если назо­вем его магическим именем. Миф, поэтому, есть просто магическое имя. А присоединение, наконец, второго момента, истории, дает последнее преобразование, которое получит такую формулу: миф есть разверну­тое магическое имя. И тут мы добрались уже до той простейшей и окон­чательной сердцевины мифа, дальше которой уже нет ничего и которое дальше неразложимо уже никакими способами. Это — окончательное и последнее ядро мифа, и дальше должны уже умолкнуть всякие другие преобразования и упрощения. Это максимально простая и максимально насыщенная формула мифа. Нужно также иметь в виду, что эта форму­ла обладает совершенно универсальным значением...

ТОКАРЕВ СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Ранние формы религии

М.: Политиздат, 1990— С. 579-583.

Мифы часто определяются как повествования, объясняющие явле­ния природы или какие-то другие вещи, окружающие человека. Оп­ределение это, хотя и близкое к истине, слишком поверхностно и упрощенно.

219

Новейшие исследователи (Л. Леви-Брюль, Б. Малинов­ский, А.Ф. Лосев (Malinowski D. Myth in Primitive Psychology. L., 1926. P. 41-43,79 etc. Levy-Bruhl L., La mythologie primitive. P., 1935. P. 175-176; Лосев А.Ф. Античная мифология. М., 1957. С. 8.) и др.) не раз предо­стерегали против тенденции приписывать «примитивному человеку» склонность к чисто отвлеченным вопросам, каковым является, на­пример, объяснение различных феноменов природы. Вообще попытка Йенсена (Jensen A. E. Mythos und Kult bei Naturlichkern. Wiesbaden, 1951. S. 90-93 etc.) противопоставлять «этиологические» мифы «истинным» представляется мне искусственной и малоубедительной.

Тем не менее дабы подойти к тому, что составляет сущность мифа, ограничить его от сказки, героической эпопеи и т. д., необходи­мо исходить из его объяснительной, этиологической функции. Это наиболее очевидный аспект всякого мифа, хотя его и недостаточно для полного понимания сущности и происхождения мифологии. Простейшие мифы, объясняющие, к примеру, происхождение ха­рактерных особенностей животных, звезд, гор и т. д. или же различ­ных общественных обычаев и учреждений, хорошо известны не только у «примитивных»народов — австралийских аборигенов, па­пуасов, бушменов и других, но и среди «цивилизованных», в том чис­ле у античных греков и современных европейцев.

Однако внимательный анализ содержания этих мифов, даже са­мых примитивных и носящих чисто этиологический характер, обнару­живает, что приведенное выше толкование не может нас удовлетворить.

Прежде всего, «объяснения» явлений природы, содержащиеся в мифах, никогда не бывают основаны на объективном восприятии при­чинных связей между указанными феноменами. Напротив, они всегда субъективны и выражены путем персонификации явления, нуждаю­щегося в объяснении. Последнее выступает в мифе в качестве живого существа, чаще всего — антропоморфного; но если даже персонифика­ция зооморфна, в ней явно проступают человеческие черты и мотива­ции действия. Вот один из простейших примеров, извлеченный из сбор­ника фольклора Квинсленда (Австралия), изданного Уолтером Ротом: «Попугай и опоссум сражались между собой, и оба получили ранения: шея и грудь попугая обагрились кровью (отсюда на них пят­на красного цвета ), а опоссум набил себе синяки на морде (отсюда — черные пятна)».

Другой миф объясняет, почему черепаха живет в море: ее туда загнали другие животные за то, что она прятала под мышкой воду (Roth W. E. North Queensland Ethnography // Superstition. Magic and Medicine (Brisbane). 5 (1903 ).P. 12-14.).

В такого рода мифах интерпретируемое явление подается так, как если бы речь шла о человеке, принадлежащем к определенной этнической среде, и его действиях. Природный феномен ( в данном

220

случае — специфические черты животных) включается, так ска­зать, в традиционные рамки социальной системы. Совсем нетрудно доказать (что, впрочем, давно и сделано), что большинство гораздо более сложных мифов любого народа строится целиком и полностью на олицетворении природных явлений и социальных сил.

Во-вторых, «объяснение» данного факта часто организуется по наивной формуле прецедента: иначе говоря, дается как бы повто­рение того, что уже однажды случилось... Эта характерная тенден­ция подменять каузальное объяснение ссылкой на предшествую­щий пример уже была отмечена Леви-Брюлем.

В-третьих, в этиологических мифах очень часто встречается объяснение от противного (a contrario): то или иное явление сущест­вует потому, что некогда существовало прямо противоположное. Вот два примера, взятых из мифологии племени сулка в Новой Бретани (Меланезия). Один из мифов повествует о происхождении моря: ког­да-то оно было совсем маленьким и одна престарелая женщина дер­жала его спрятанным в кувшине, прикрытом камнем, чтобы исполь­зовать соленую воду для варки пищи; но однажды ее маленькие дети выследили ее и подглядели, что она делает, и тогда море широко рас­теклось. Второй миф так объясняет различную силу света Солнца и Луны: были времена, когда Луна сияла столь же ярко, как Солнце, но маленькая птичка покрыла ее грязью и с тех пор Луна излучает лишь бледный свет (Parkinson R. Dreissig Jahre in der Sdsee. Stuttgart, 1907. S. 693, 698).

Слабо развитый интеллект человека, пребывая в плену тради­ционного мышления, удовлетворялся подобным решением пробле­мы и не задавался другими вопросами.

И даже сложные мифологические системы античного мира ча­сто обнаруживают столь же наивный поворот сознания, когда прихо­дится отвечать на вопрос «откуда». Космогонический мир Гесиода выводит «космос»из «хаоса», т. е. из его противоположности. Библей­ский миф о Боге, творящем мир из небытия, основан на той же идее.

В-четвертых, чисто экспликативная (разъясняющая — Ред.) функция мифа нередко усложняется вторжением морализующей мысли. В любом мифологическом повествовании всегда присутству­ет идея кары за какое-либо запретное или предосудительное деяние (мы показали это уже на примере мифа о черепахе и море). Во многих античных мифах и сказаниях современных европейских народов те­ма наказания обычно связывается с вмешательством божества как карающей силы...

Эти морализующие аспекты мифологии, хотя они и очень су­щественны, почти не удостаивались внимания в научной литерату­ре. Даже Вундт, подчеркивавший эмоциональный элемент «мифоло­гической апперцепции» обходит их молчанием.

221

В-пятых, если внимательно сопоставлять содержание мифов различных народов, невозможно не заметить одну характерную зако­номерность: сюжеты мифа, ровно как и все его темы, неизменно соот­ветствуют, иногда вплоть до мельчайших деталей, материальным усло­виям жизни каждого из народов и уровню его развития. Вопросы «отку­да »и «почему» заложенные в основе любого мифа, никогда не бывают направлены на праздный предмет: их объектами всегда выступают ве­щи, так или иначе связанные с формами материального существования человека. У первобытных охотников круг их идей обычно ограничивал­ся местным животным и растительным миром, простыми формами родоплеменной жизни; вот почему их мифология изначально занята тем или иным животным и его особенностями, равно как и происхождением огня, матримониальными правилами, тотемистическими группами, об­рядами посвящения и т. д. Здесь же встречаются астральные мифы, но все они касаются лишь внешних характеристик явлений — каждоднев­ного движения Солнца, фаз Луны и т. д., тогда как у оседлых земледель­ческих народов, жизнь которых более стабильна, горизонт — шире, ми­фология обычно складывается из сложного цикла сказаний, соответст­вующего не только отдельным феноменам природы или общественной жизни, но всегда содержащего целостную концепцию мироздания. Ко­роче говоря, мифология включает в себя эволюционные стадии, соот­ветствующие главным эпохам развития социальной жизни людей.

Иными словами, первичная функция мифа — это удовлетво­рение человеческой любознательности путем ответа на вопросы «почему» и «откуда». Но не следует забывать, что любознательность эта ни в коем случае не является неизменным атрибутом человечес­кого мышления — совсем напротив, она зависит от условий матери­альной жизни человеческого общества. То, что возбуждает интерес человека одной эпохи, может оставить полностью равнодушными людей другой эпохи, и vice versa (наоборот, (лат.).

Если это обстоит таким образом можно задать себе вопрос: ка­кое же место здесь занимает религия В самом деле: в мифах, о кото­рых мы до сих пор говорили, религиозные верования не играют ника­кой роли. Даже там, где Боги карают людей за их преступления, они выступают лишь как механическая сила, восстанавливающая нару­шенный нравственный порядок.

Однако существует значительная категория мифов, где рели­гиозные идеи не просто присутствуют, но определяют само содержа­ние, функции и цель мифологического повествования. Таковы по преимуществу религиозные или культовые мифы (ритуальные ми­фы или обрядовые легенды ван Геннепа).

Представляется очевидным, что функция культовых мифов — толкование или объяснение какого-либо религиозного или маги­ческого обряда. Это, так сказать, либретто, по которому развивается

222

ритуальное действо. И если форма обряда рассматривается как свя­щенная, а иногда и тайная, то естественно, что связанный с этим об­рядом миф также рассматривается как священный и тайный. При­меры здесь не нужны — они общеизвестны.

ПОТЕБНЯ АЛЕКСАНДР АФАНАСЬЕВИЧ

Слово и миф

М.: Правда, 1989. -С.249-252, 256-260.

Отношение теории словесности к мифологии сходно с отношением ее к истории словесности.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.