WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 14 |

—Посмотрите! — раздался около меня голос. — Что это за Спаситель! Это какой-то нигилист! Непонятно, как такую картину поз­волили выставить! Это кощунство, насмешка над святыней!2

Мир моих художественных видений мигом исчез. Я опять по­чувствовал себя очень прозаически настроенным; внимание насто­рожилось, и, как у человека, готового к обороне и нападению, распах­нувшееся сердце вдруг захолодело, и критическая работа ума всту­пила опять в свои права.

Вот они, впечатления! Мне картина Крамского дала минуту невыразимого восторга и счастья, а в другом она возбудила одно не­годование. В котором же из этих впечатлений художник найдет ука­зание, камертон для своей деятельности

Невольно припомнились мне тут же впечатления совсем дру­гого рода. На одной из выставок около яркой и блестящей картины то и дело толпились посетители. «Какие удивительные фигуры, что за богатство фантазии, какая роскошь красок»— слышалось со всех сторон. Я подошел. Это была картина Семирадского: Спаситель и пе­ред ним смущенная блудница, выронившая бокал из рук. Взглянув

164

на Христа и блудницу, я отвернулся и не хотел больше смотреть. Для меня весь смысл картины мог заключаться только в этих двух фигу­рах, а в них-то именно и не было никакого смысла. Они мне показа­лись ниже всякой посредственности3.

Как же это так — думалось мне. — Есть же что-нибудь в этой картине, когда ею так восхищаются. Отчего же я к ней не только ос­тался холоден, но почувствовал даже что-то похожее на досаду. Вид­но, мне на роду написано ничего не понимать в живописи.

Под влиянием этой нерадостной мысли я бродил по выставке наудачу и собирался уж уйти, как со мной встретился знакомый, большой любитель и знаток картин.

— Ну что, — спросил он, — как вы довольны Все осмотрели

— Нет, — отвечал я не без некоторого смущения, — видел только кое-что. Ведь я мало знаю толку в живописи.

— Ну, так пойдемте со мной. Посмотрим вместе. На этой вы­ставке многое стоит посмотреть.

Знакомый привел меня к небольшой картине, изображавшей щегольской и роскошный кабинет. По мере того как я вглядывался, стол, кресло, диван начали выделяться из фона, паркет, на который падал свет из окна, ожил; огонь в камине, разные мелочи на столе, картины на стенах — все выступало с такой поразительной правдою, что я на минуту забылся, точно находился в действительной комнате и вижу все эти предметы в натуре4.

— Ну, как вам это нравится — спросил меня приятель.

— Поразительно живо, — сказал я, — так верно, что одну ми­нуту я совсем было поверил, будто передо мной действительный кабинет.

— Вот оно, торжество искусства! — сказал знакомый, трепля меня по плечу.

— Торжество подделки под действительность, — пояснил я.

— А чего ж вы еще хотите — спросил меня несколько удив­ленный знакомый.

— Я бы хотел, чтоб изображенный предмет мне нравился, — сказал я, — чтоб он производил на меня приятное впечатление; а этот кабинет только поражает меня своей правдой; но он мне совсем не по вкусу, и, будь он мой, я бы его устроил совсем иначе. В такой обста­новке я бы не мог работать; посреди ее мне было бы вовсе не по себе.

Собеседник сделал гримасу, которая выражала и нетерпение и досаду, и повел меня дальше.

— Может быть, вот эта картина произведет на вас приятное впечатление, — сказал он, остановившись перед «Бурлаками»Репина.

И мысль, и исполнение картины меня поразили. И в атлетиче­ской фигуре с окладистой бородой, выступающей впереди, и в испи­том мальчике, с рубахой, ободранною лямкой, и в старике, и в высоком

165

сухощавом лентяе, который отлынивал от работы, и в бурлаке с восточным типом, даже в изображении реки, песчаного берега и в ве­чернем их освещении, я узнал давно знакомое, много раз виденное и прочувствованное. Припомнились стихи Некрасова; припомнилось многое из передуманного, из того, что не раз давило грудь и сжимало сердце. Я не мог оторваться от картины. Она не производила на меня приятного впечатления — совсем нет; но она притягивала меня к се­бе тем, что вызывала целый ряд мыслей и ощущений, к которым я ча­сто возвращался и с которыми сжился. В них было мало радостного, но на них сложилась моя жизнь. Так друг смотрит долго и присталь­но на портрет умершего друга, припоминая дорогие черты, — и боль­но ему и мучительно, а он все смотрит и не может расстаться с тем, от чего ему так горько и так тяжело5.

Приятель заметил, что картина произвела на меня сильное впечатление, и смягчился. Может быть, с целью рассеять мои мысли он сказал:

— А замечаете ли вы, что в этой превосходной картине есть ка­кие-то ошибочки

— Я ничего не заметил.

— Есть маленькая неправильность рисунка, которую вы, мо­жет быть, не видите, за общею верностью впечатления. Посмотрите: вот у мальчика, тянущего лямку, верхняя часть руки, от плеча до локтя, несоразмерно коротка.

— Да, это правда, — сказал я, вглядываясь.

— А вот и грешок против верности самого впечатления. При усилии, с которым бурлаки тянут лямку, нога должна уходить в пе­сок гораздо глубже, чем изображено на картине. — И с этим замеча­нием я не мог не согласиться. Но содержание картины, общая вер­ность передачи художником этого содержания — так на меня подей­ствовали, что указанные частные недостатки показались мне ничтожными, не заслуживающими внимания. Я это высказал. При­ятель поспешил со мною согласиться. — Ну, а взгляните-ка сюда, — продолжал он, подводя меня к другой картине. — Вот уж где нет ни сучка, ни задоринки. И небо, и воздух, и люди, и предметы — все изо­бражено с неподражаемым искусством.

Передо мной расстилался на полотне один из восхитительней­ших рейнских пейзажей, когда-то виданных очень часто. И мюнстер на островке, и Семигорье, и развалины замков по берегам вдали — все предстало передо мной как живое. Этим самым видом я много раз любовался из Роландсэка в тихие вечера. Рейн катил медленно свои струи. По нем скользили лодки, издали дымился пароход. Пешеходы и фуры на больших колесах по шоссе вдоль реки оживляли вид 6. Мне припомнилось давно минувшее время; припомнилось и то, как, несмотря на дружбу и ласки моих добрых знакомых в Бонне, меня

166

тянуло на родину, как меня томило одиночество посреди людей, как мне казалось все чуждым в кипевшей и волновавшейся около меня жизни и посреди благословенной природы7.

— Ну что, как вам кажется

— Удивительно верно и живо! Это действительно Рейн, каким я его видел. Но, признаюсь, меня больше хватает за душу вид нашей бедной, серенькой, однообразной природы. Какой-нибудь пригорок, на нем два-три деревца, за ними пашня, сливающаяся с горизонтом, а там— вдали желтоватые лучи заката, пахарь со своей тощей, куд­ластой лошадкой и понурым видом — за такую картину я вам охотно отдам все рейнские, итальянские и швейцарские виды.

В другой раз, не помню — прежде или после, мы встретились, тоже на выставке, с тем же знакомым.

— Вы, — говорит он мне, — патриот в живописи, это я знаю! Вам давай русские сцены. Пойдемте, я вам покажу нечто в вашем вкусе.

Приятель привел меня к небольшой картине. В деревенском помещичьем доме средней руки сидели за столом двое господ. Перед ними у двери стоял мужик, очевидно, староста, и с ним две красивые крестьянские девушки, с поникшими головами. Староста лукаво и угодливо смотрел на господ, а господа, особенно один из них, нехоро­шими глазами поглядывали на девушек. Фигуры, обстановка, дви­жения, выражения лиц — все показывало в художнике большого ма­стера, но картина мне сильно не понравилась по замыслу, по содер­жанию8.

Собеседник удивился.

— На вас трудно угодить, — сказал он мне не без некоторой до­сады. — Сюжет взят из действительной жизни, притом сюжет ваш любимый, русский; исполнена картина и в целом, и в подробностях мастерски; вы сами это находите. А между тем она вам не нравится!

— Я не люблю, — заметил я, — когда художник излагает сво­им произведением какую-нибудь сентенцию — политическую, ре­лигиозную, научную или нравственную, — все равно: иллюстриро­вать правило совсем не дело искусства; на это есть наука или публи­цистика. Художник, изображая продажу крепостной девки, хотел выказать свое омерзение к крепостному праву и во мне возбудить не­годование к помещичьей власти. Но ненависть к крепостному праву, в наше время, — либерализм очень дешевый: оно отменено законом. Каждый мыслящий человек смотрит на него теперь уже не с жгучим чувством ощущаемой нестерпимой боли, а спокойно взвешивает все его стороны, и дурные, и хорошие. Я знаю, что крепостных девок ино­гда продавали в помещичьи гаремы; но знаю, что иногда помещики строили избы своим погорелым крестьянам, покупали скот и лоша­дей, призревали сирот, лечили больных, заступались за них в судах

167

и полицейских управах. Взять один из случаев мерзостей крепост­ного права и иллюстрировать его в картине — так же односторонне и узко, как иллюстрировать одну из его благодетельных сторон. Пусть художник воспроизводит жизнь, правду, а не пишет в картинах при­говоров. На меня они всегда производят действие, противоположное тому, какое имел в виду художник.

— Позвольте, однако, — возразил знакомый. — Вы хотите от­нять у художника право негодовать и передавать свои чувства на по­лотне Почему же художник не может делать того, что могут делать и делают все люди

— Потому, — отвечал я, — что художник в своем создании не только выражает свои чувства, а вместе и воспроизводит жизнь, действительность, какова она есть. Это непременное условие всех созданий искусства, художественного творчества. Если актер на сцене расчувствуется и в самом деле заплачет на патетическом мес­те своей роли, вы его за это не поблагодарите. Вы требуете, и совер­шенно справедливо, чтоб он выражал не свои личные чувства, до ко­торых вам нет никакого дела, а точно, правдиво воспроизвел на сце­не ту роль, которую он взялся представить. Вот потому-то я и думаю, что художник, раз он создает, не вправе отдаваться одним своим чувствам, а должен, если хочет быть истинным художником, подчи­нить свои чувства объективной правде и ее передать в своем созда­нии. А разве правда крепостного права только в том, что помещики продавали друг другу крепостных девок на растление Уж лучше бы он изобразил, как помещик сек мужиков за то, что они оставляли свои полосы невспаханными, да тут же приказывал ее вспахать и за­сеять, чтобы высеченный мужик не остался с семьей без хлеба. Такая картина производила бы, по крайней мере, полное впечатление, в ней были бы и добро и зло вместе, как всегда бывает в действитель­ности. В этом драматизм и трагикомизм жизни.

— Бог вас разберет, чего вы требуете. А помните, — сказал знакомый после некоторого раздумья, — приемную у доктора или казначейство, с разными лицами, получающими деньги, ожидающи­ми своей очереди. Как вам нравятся те картины9

— Прекрасные этюды, — сказал я. — Лица — живые и мастер­ски схвачены.

— Значит, вы по крайней мере этими произведениями русской живописи вполне довольны

— Как вам сказать Доволен я ими очень, как верным и очень искусным воспроизведением действительности. Но действитель­ность выбрана безразличная и, собственно говоря, совсем неинтерес­ная. Я радовался, глядя на эти картины, успехам русского искусства, умению наших художников писать русские предметы. Успехи дей­ствительно поразительные, особливо если сравнить с прежними,

168

еще недавними опытами в том же роде. Но такие работы мне кажут­ся только пробами кисти, приготовлениями к будущему русскому художеству, русской живописи. А эта будущая русская живопись, когда ее пора настанет, выберет другие сюжеты. Она будет останав­ливаться на содержании, захватывающем душу, оставляющем по­сле себя неизгладимое впечатление — и впечатление не одной пора­зительно верно воспроизведенной русской действительности, а глу­бокой мысли, глубокого чувства.

Я помню, мы расстались тогда с приятелем несколько сухо. Он был мной недоволен и смотрел на меня как на чудака; мне тоже было как-то неловко. Сказать правду, я сам хорошенько не знал, чего хочу, чего требую. Разные мои отзывы самому мне казались чуть-чуть не капризами, так что было почти совестно перед приятелем, который смотрел на вещи просто, добродушно, без хитроумия и умел наслаж­даться тем, что хорошо.

Воспоминания, вместо того, чтобы навести меня на что-нибудь, окончательно сбили меня с толку. Ни на чем я не мог остановиться.

Цепляясь памятью за то и другое, я неожиданно натолкнулся на давнишние, продолжительные, горячие споры с другим прияте­лем, который весь мир искусства считал прихотью богатых и празд­ных людей, художественные создания — дорогостоящими забавами досужего сибаритства, пожирающего огромные средства совершен­но непроизводительно, а художников и артистов называл дармоеда­ми, прислужниками утонченного разврата, праздности и пресыще­ния. Не было возможности сбить приятеля с этой позиции. По его мнению, то только и заслуживает поддержки, внимания, ухода, что полезно, что умножает или ведет к умножению предметов, служа­щих для удовлетворения неотложных потребностей человека. На­ука, научные опыты и исследования тоже стоят дорого, но он считал затраты на них производительными, потому что результатом их все­гда бывает какое-нибудь полезное для человека открытие или при­менение — то телеграф, то телефон, то пароход, то машина, умень­шающая труд или сохраняющая здоровье людей.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 14 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.