WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 20 |

Такое раздвоение кажется неизбежным, но его причину труд­но сразу же распознать. Прежде всего оно проявляет себя в виде кон­фликта между семьей и теми более крупными коллективами, в со­став которых входит отдельный человек. Мы уже догадались, что од­ним из главных устремлений культуры является объединение людей в большинстве единства. Семья, однако, не хочет освободить человека. Чем теснее связь членов семьи друг с другом, тем больше и чаще они склонны отгораживаться от других и тем труднее для них становится вхождение в более широкий круговорот жизни. Более старая филогенетически (а в детстве исключительная) форма совме­стной жизни противится смене позднее приобретенной культурной формой. Отделение юноши от семьи становится задачей, при разре­шении которой общество ему зачастую помогает ритуалами празд­нования половой зрелости и принятием в среду взрослых. Получает­ся впечатление, что эти трудности свойственны каждому психичес­кому, а по существу и каждому органическому развитию.

Затем в конфликт с культурой вступают и женщины, осуще­ствляя то же самое сдерживающее и тормозящее влияние, которое вначале проистекало из требований их любви и было положено в ос­нову культуры. Женщины представляют интересы семьи и сексу­альной жизни; культурная деятельность все больше и больше стано­вилась делом мужчин и всегда ставила перед ними тяжелые задачи, принуждая их к сублимации первичных позывов, к чему женщины менее приспособлены. Так как человек не располагает неистощимым запасом психической энергии, он должен разрешать свои задачи при помощи целесообразного распределения либидо. То, что он тратит на достижение культурных целей, он отнимает главным образом от женщины и сексуальной жизни; постоянное общение с мужчинами, его зависимость от отношений с ними отчуждают его даже от обязан­ностей мужа и отца. Так требованиями культуры женщина оттесня­ется на второй план и вступает с ней во враждебное отношение.

Что касается культуры, то ее тенденция к ограничению сексуаль­ной жизни выступает не менее явственно, чем другая ее тенденция по расширению культурного круга. Уже первая фаза культуры, фаза тоте­мизма, несет собой запрет кровосмесительного выбора объекта; запрет, нанесший любовной жизни человека, вероятно, самое сильное увечье за все истекшие времена. Табу, закон и обычай вводят затем новые ограни­чения, касающиеся как мужчин, так и женщин. Не все культуры идут одинаково далеко в этом направлении; объем остаточной сексуальной свободы зависит также и от экономической структуры общества.

Мы уже знаем, что под давлением психоэкономической необхо­димости культура должна отнимать от сексуальности значительное ко­личество психической энергии, нужной ей для собственного потребле­ния. При этом культура ведет себя по отношению к сексуальности как

124

победившее племя или слой народа, эксплуатирующий других — по­бежденных. Страх перед восстанием угнетенных требует применения самых строгих мер предосторожности. Наивысшая точка такого рода развития достигнута в нашей западноевропейской культуре. Психоло­гически вполне оправдано, что эта культура берется наказывать прояв­ления детской сексуальной жизни, так как без такой предварительной обработки еще в детстве не будет надежд на укрощение сексуальных вожделений у взрослых. Но никоим образом нельзя оправдать культур­ное общество, когда оно заходит так далеко, что, несмотря на легкую до­казуемость и очевидность, отрицает и само наличие явления. Для инди­вида выбор объекта, достигшего половой зрелости, ограничивается партнером противоположного пола, а все внегенитальные удовлетворе­ния запрещаются, как извращения. Заключающееся в этих запретах требование одинаковых для всех форм сексуальной жизни, не считаясь с различиями в прирожденной и благоприобретенной сексуальной кон­ституции людей, лишает большое их количество сексуального наслаж­дения и тем самым становится источником жестокой несправедливости. Успех этих ограничительных мероприятий может заключаться только в том, сексуальные интересы нормальных людей, тех, кому их консти­туция не служит помехой, направляются без ущерба в допущенное рус­ло. Но и то, что остается в этой сфере без осуждения, — гетеросексуальная половая любовь, — подвергается дальнейшим ограничениям зако­ном и институцией единобрачия. Современная культура дает ясно понять, что она разрешает сексуальные отношения только на базе од­ной, единственной и нерасторжимой связи между мужчиной и женщи­ной, что она не признает сексуальности как самостоятельного источни­ка наслаждения и склонна терпеть его только в качестве незаменимого способа размножения людей.

Это, конечно, крайнее положение. Как известно, оно оказалось нереализуемым даже на короткий срок. Только люди слабого харак­тера покорились столь далеко идущему вторжению в сферу их сек­суальной свободы, более же сильные натуры — только на некоторых компенсирующих условиях, о которых речь будет впереди. Куль­турное общество сочло себя вынужденным молча допускать некото­рые нарушения, которые, согласно установленным правилам, долж­ны были бы им преследоваться. Но с другой стороны, не следует вво­дить себя в заблуждение и считать, что такая позиция культуры вообще безобидна, так как она не достигает реализации всех своих намерений. Сексуальная жизнь культурных людей все же сильно искалечена и производит впечатление столь же деградирующей функции, как наша челюсть или волосы на голове. Можно, вероятно, с правом утверждать, что сексуальная жизнь, как источник ощуще­ния счастья, т. е. как средство достижения нашей жизненной цели, чувствительно ослаблена (Среди поэтических произведений утонченного,

125

в настоящее время общеизвестного английского писателя Дж. Голсуорси я давно уже оценил небольшое произведение “Яблоня”. Оно в убедительной форме показывает, что в жизни совре­менного цивилизованного человека не осталось больше места для простой естественной любви двух людей.). Иногда может создаться впечатление, что дело заключается не только в давлении культуры, что, быть может, и в самой природе этой функции есть нечто, отказы­вающее нам в возможности полного удовлетворения и толкающее нас на иные пути. Такой взгляд может быть и ошибочным, решить этот вопрос трудно...

Культура и коллективное бессознательное:

концепция К.Г. Юнга

ЮНГ КАРЛ ГУСТАВ

Об архетипах коллективного бессознательного

Источник: К. Г. Юнг. Архетип и символ

Изд-во “Ренессанс”, 1991— С. 97 — 99, 121 — 123.

Гипотеза о существовании коллективного бессознательного при­надлежит к числу тех научных идей, которые поначалу остаются чуждыми публике, но затем быстро превращаются в хорошо ей из­вестные и даже популярные. Примерно то же самое произошло и с более емким и широким понятием “бессознательного”. После того как философская идея бессознательного, которую разрабатывали преимущественно Г. Карус и Э. фон Гартман, не оставив заметного следа, пошла ко дну, захлестнутая волной моды на материализм и эмпиризм, эта идея по прошествии времени вновь стала появляться на поверхности, и прежде всего в медицинской психологии с естест­веннонаучной ориентацией. При этом на первых порах понятие “бессознательного” использовалось для обозначения только таких состояний, которые характеризуются наличием вытесненных или забытых содержаний. Хотя у Фрейда бессознательное выступает — по крайней мере метафорически — в качестве действующего субъ­екта, по сути оно остается не чем иным, как местом скопления имен­но вытесненных содержаний; и только поэтому за ним признается практическое значение. Ясно, что с этой точки зрения бессознатель­ное имеет исключительно личностную природу (в своих поздних ра­ботах Фрейд несколько изменил упомянутую здесь позицию: ин­стинктивную психику он назвал “Оно”, а его термин “сверх-Я” стал обозначать частью осознаваемое, частью бессознательное (вытес­ненное коллективное сознание), хотя, с другой стороны, уже Фрейд понимал архаико-мифологический характер бессознательного спо­соба мышления.

126

Конечно, поверхностный слой бессознательного является в из­вестной степени личностным. Мы называем его личностным бессоз­нательным. Однако этот слой покоится на другом, более глубоком, ведущем свое происхождение и приобретаемом уже не из личного опыта. Этот врожденный более глубокий слой и является так назы­ваемым коллективным бессознательным. Я выбрал термин “кол­лективное”, поскольку речь идет о бессознательном, имеющем не индивидуальную, а всеобщую природу. Это означает, что оно вклю­чает в себя, в противоположность личностной душе, содержания и образы поведения, которые cum grano salis являются повсюду и у всех индивидов одними и теми же. Другими словами, коллектив­ное бессознательное идентично у всех людей и образует тем самым всеобщее основание душевной жизни каждого, будучи по природе сверхличным.

Существование чего-либо в нашей душе признается только в том случае, если в ней присутствуют так или иначе осознаваемые содержания. Мы можем говорить о бессознательном лишь в той мере, в какой способны удостовериться в наличии таких содержаний. В личном бессознательном это по большей части так называемые эмоционально окрашенные комплексы, образующие интимную ду­шевную жизнь личности. Содержаниями коллективного бессозна­тельного являются так называемые архетипы.

Выражение “архетип” встречается уже у филона Иудея (De Opif. mundi, 69) по отношению к Imago Dei в человеке. Также и у Иринея, где говорится: “Mundi fabricator non a semetipso fecit haec, sed de aliens archetypis transtulit”(“Творец мира не из самого себя создал это, он перенес из посторонних ему архетипов”.) В Corpus Hermeticum Бог называется το αρχετυνϕωζ (изначальный свет.) У Дионисия Ареопагита это выражение употребляется часто, например, в De Caelesti Hierarchia. С. II, 4: ατ ανλαρχετυπιαι (первичная завеса), а также в De Divinis Nominibus.

... “Архетип” — это пояснительное описание платоновского ετδοξ. Это наименование является верным и полезным для наших целей, поскольку оно значит, что, говоря о содержаниях коллек­тивного бессознательного, мы имеем дело с древнейшими, лучше сказать, изначальными типами, т. е. испокон веку наличными все­общими образами. Без особых трудностей применимо к бессозна­тельным содержаниям и выражение “representations collectives”, которое употреблялось Леви-Брюлем для обозначения символиче­ских фигур в первобытном мировоззрении. Речь идет практически все о том же самом: примитивные родоплеменные учения имеют дело с видоизмененными архетипами. Правда, это уже не содержа­ния бессознательного; Они успели приобрести осознаваемые фор­мы, которые передаются с помощью традиционного обучения в основном

127

в виде тайных учений, являющихся вообще типичным спо­собом передачи коллективных содержаний, берущих начало в бес­сознательном.

Другим хорошо известным выражением архетипов являются мифы и сказки. Но и здесь речь идет о специфических формах, пере­даваемых на протяжении долгого времени. Понятие “Архетип” опо­средованно относимо к representations collectives, в которых оно обо­значает только ту часть психического содержания, которая еще не прошла какой-либо сознательной обработки и представляет собой еще только непосредственную психическую данность. Архетип как таковой существенно отличается от исторически ставших или пе­реработанных форм. На высших уровнях тайных учений архетипы предстают в такой оправе, которая, как правило, безошибочно указы­вает на влияние сознательной их переработки в суждениях и оценках. Непосредственные проявления архетипов, с которыми мы встреча­емся в сновидениях и видениях, напротив, значительно более инди­видуальны, непонятны или наивны, нежели, скажем, мифы. По суще­ству, архетип представляет то бессознательное содержание, которое изменяется, становясь осознанным и воспринятым; оно претерпевает изменения под влиянием того индивидуального сознания, на поверх­ности которого оно возникает. (Для точности необходимо различать “архетип” и “архетипическое представление”. Архетип сам по себе является гипотетическим, недоступным созерцанию образом, напо­добие того, что в биологии называется pattern of behaviour”.)

То, что подразумевается под “архетипом”, проясняется через его соотнесение с мифом, тайным учением, сказкой...

... Но каким образом мы придаем смысл Откуда мы его в конеч­ном счете берем Формами придания смысла нам служат историчес­ки возникшие категории, восходящие к туманной древности, в чем обычно не отдают себе отчета. Придавая смысл, мы пользуемся язы­ковыми матрицами, происходящими, в свою очередь, от первона­чальных образов. С какой бы стороны мы ни брались за этот вопрос, в любом случае необходимо обратиться к истории языка и мотивов, а она ведет прямо к первобытному миру чуда. Возьмем для примера слово “идея”. Оно восходит к платоновскому понятию ετδοξ, а вечные идеи — первообразы; к εν υπερουπανιω τοπϖ (занебесному месту), в котором пребывают трансцендентные формы. Они предстают перед нашими глазами как imagines et lares (“Изображения и лары”. Име­ются в виду восковые изображения предков и лары — духи-храни­тели домашнего очага в Древнем Риме.) или как образы сновидений и откровений. Возьмем, например, понятие “энергия”, означающее физическое событие, и обнаружим, что ранее тем же самым был огонь алхимиков, флогистон —присущая самому веществу теплоносная сила, подобная стоическому первотеплу или гераклитовскому

128

му πυρ αειζϖον (вечно живому огню), стоящему уже совсем близко к первобытному воззрению, согласно которому во всем пребывает всеоживляющая сила, сила произрастания и магического исцеления, обычно называемая mana.

Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 20 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.