WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |

Мне хотелось бы вновь вернуться к уже затронутой мною проблеме. То, что один считает в отношении ребенка актом на­силия, другому может показаться вполне рациональной воспи­тательной мерой. Как стремление помочь детям стать сильными для отпора насилию, так и стремление уберечь детей от нанесе­ния травмы являются вполне благоразумными. Но как отмерить силу, необходимую для отпора И когда действительно возни­кает опасность травмирования Так, например, одна воспита­тельница, видя двух дерущихся мальчиков, кричит: “Прекра­тите, вы покалечите друг друга!” Другая воспитательница воз­ражает: “Оставь их. Они хотят лишь установить, кто из них сильнее”. Первая воспитательница заранее рисует в своем вооб­ражении самое худшее, катастрофичное, в то время как другая придает насильственным действиям в той же самой сцене некото­рый положительный смысл.

Таким образом, представления, возникающие в связи с темой насилия в отношении детей, могут чрезвычайно отличаться друг от друга. Во всяком случае, для большинства “чувствительных” людей такое насилие крайне неприятно (не чувствуют ли они себя задетыми ударами, наносимыми ребенку). Подобные фор­мы телесных истязаний не менее дурны, чем те, которые неред­ко скрываются за фасадом нормальной, приличной семьи. Чем при этом является насилие для ребенка и как оно им пережи­вается, можно представить только из показаний самих потер­певших. Так, для одного ребенка оплеуха — нечто нормальное, привычное, в то время как для другого ребенка обед в кругу чинно сидящей за столом семьи является сущим адом.

Фриц Цорн в автобиографическом произведении “Марс” дал глубокое описание такого ада: “Я молод, богат и образован, и я же несчастлив, невротичен и одинок. Я родился в одной из самых лучших семей правого берега Цюрихского озера, называемого также Золотым побережьем. Я воспитывался как бур­жуа и считал себя порядочным человеком. Моя семья изрядно выродилась, и я сам, наверно, в значительной мере отягощен наследственными заболеваниями и испорчен средой. Конечно же, я болен и раком, что, впрочем, следует из сказанного само собой разумеющимся образом. И этот вот рак — палка о двух концах: с одной стороны, это телесное заболевание, от которого, вероятно, я скоро умру, но которое, может быть, смогу одолеть и пережить; с другой стороны, это душевная болезнь, о которой я скажу только одно: это счастье, что она в конце концов про­явилась таким образом. Я имею в виду, что из всего, получен­ного мною в родительском доме на своем нерадостном жизнен­ном пути, самым разумным оказалось то, что я заболел раком...” (F. Zorn, 1977, S. 25).

Изнутри вещи кажутся иными, чем снаружи. Не подумайте, что я не придаю значения переживаниям ребенка, вызванным привычной оплеухой, реальным повреждениям и садистским му­чениям в собственно насильственных действиях в отношении детей. Я лишь имею в виду, что на самом деле все это представ­ляет собой не более, чем вершину айсберга. Под водой же идет ежедневная малая война между родителями и детьми, которая и для зачинщика, и для защищающегося, в ходе каждодневных обид, унижений и разочарований, замыкает сознание в круг этих переживаний (Н. Stierlin, 1980). В конце концов, дети теря­ют надежду на любовь без насилия и переключаются на что-нибудь другое.

В подводной части айсберга остаются также надежда и же­лание совершить возмездие, иногда сохраняющиеся до глубо­кой старости (A. Leber, 1976). Так, в психиатрическом заключе­нии о 51-летнем судье, изнасиловавшем маленьких девочек говорится, что до конца своего первого брака он еще был в со­стоянии уравновешивать резко противоположные тенденции своей личности. “Но после разрыва отношений с женой, кото­рая была подобна его “сильной матери”, в полной мере про­явилась инфантильность обвиняемого. Ему, единственному ре­бенку своей могущественной матери, “так и не удалось освобо­диться от ее фетиша”. Второй партнерше, моложе его на 25 лет, идеализированной им как богиня, не удалось соответствовать его притязательным и одновременно робким представлениям о сексуальности, эротике и чувственности...” (Frankfurter Rundschau,1984,S 12)

Так когда-нибудь уходит детство, “сдается в архив”, но па­циентам (Имеются к виду те у кого нарушен процесс вытеснения – Прим. Пер) лишь в процессе психотерапии более или менее уда­ется справиться с болезненными переживаниями и, насколько это возможно, освободиться от их последствий (A. Cardinal). А “здоровые” Большинство из них накапливают в себе гигант­ский разрушительный материал, дабы уготовить миру смерть в огне.

Любимые дети сердитых родителей

Большинство родителей не в состоянии понять упреков сво­их детей в жестоком обращении с ними. Считают ли они свои методы воспитания правильными, перекладывают ли ответствен­ность за свое поведение по отношению к детям на существую­щие порядки — в любом случае они упрямо отказываются при­знать обоснованность детских фантазий о возмездии родителям. Часто упреки детей проистекают из внутренней позиции ребенка, не способного понять жизненные обстоятельства родителей. Взгляд на отношения между родителями и детьми с позиции третьего лица требует отстранения от того ребенка, которым когда-то был сам (S. Bernfeld, 1973).

Если рассматривать насильственные действия в отношении детей не изолированно, а пытаясь понять каждый семейный ин­цидент как итог некоторой последовательности важных для его участников событий, то, вероятно, можно догадаться, что любовь и насилие в одинаковой мере “метят” жизненный путь человека и в этих метках он может усмотреть как то, так и другое. Обыч­но мы учимся правильно на них реагировать, распознавать их значение. Поэтому каждый, кто вмешивается с целью защиты ребенка от возможного насилия, должен хорошо подумать о той роли и ответственности в системе отношений с этим ребен­ком, которые он может и хочет взять на себя. Как понимать этот абстрактный призыв Какие действия следуют из него при столкновении с насилием в семье или вообще с жестоким обра­щением с детьми

Лучшее для самого ребенка

Давайте рассмотрим такую вполне типичную ситуацию. Учи­тельница девятилетнего Тобиаса совершенно случайно узнает, что дома его явно избивают до крови, ибо в один прекрасный день она обнаруживает на его спине зарубцевавшиеся шрамы, оказавшиеся, как выяснилось при расспросе, следами от ударом кожаным ремнем. Из “злостного” нарушителя спокойствия в классе Тобиас неожиданно становится “бедным” ребенком, для которого несомненно нужно что-нибудь сделать. Учительница немедленно связывается с компетентным социальным работником из группы, ответственной за разрешение подобных ситуаций и за социальное обслуживание района, где живет семья Тобиаса. Эта группа социальных работников финансируется городскими властями и подчиняется Управлению по делам мо­лодежи (В СССР аналогичная служба социальных работников, обслуживающая семьи по месту жительства, только начинает складываться. Такого рода социальные работники получили название социальных педагогов).

Проблемы Тобиаса давно известны социальному работнику. Более того, он и сотрудник Управления по делам молодежи уже давно ведут спор, не лучше ли будет для Тобиаса, если отдать его в интернат, вместо того чтобы — как это оценивает сотруд­ник управления — безуспешно пытаться сделать для Тобиаса более сносной домашнюю обстановку: безработный отец-алко­голик, мать, сама выросшая в неблагополучной семье, имеющая нескольких добрачных детей, квартира, вызывающая впечатле­ние запущенной до невозможности, — словом, типичная семья городских окраин. Вмешательство учительницы приводит к но­вому обострению конфликта между социальным работником и сотрудником Управления по делам молодежи. Что же тут де­лать В конце концов, ведь Тобиас не единственный ребенок, ко­торым занимаются эти взрослые, борясь за решение его судьбы.

В данном случае побеждает сотрудник Управления по делам молодежи. Тобиас попадает в интернат. Семью и дальше заса­сывает “трясина беспросветной жизни”, за ее дела берется но­вый социальный работник, и тогда Тобиас исчезает из поля зрения тех, кто пытался помочь ему. Но дело Тобиаса — и это вполне типично — отнюдь не заканчивается отправкой его в ин­тернат (A. Leber и. а.. 1983). Три недели спустя после прихода Тобиаса в интернат будет уволен отвечающий за него воспита­тель. В местную прессу просочилась информация, что якобы он бил детей своей группы, и это заставило руководство интерната расстаться с ним.

Я намеренно выбрал столь “жесткий” пример, так как на нем особенно ясно вскрываются два момента. Во-первых, перевод ребенка в интернат, как и более ранние единичные попытки ока­зать на родителей педагогическое давление, не решил его проб­лем (хотя он и исчез с глаз тех, кого приводил в ужас). Во-вто­рых, это не привело к облегчению положения. Напротив, из-за отсутствия ребенка семья, возможно, переживает чувство еще большего бессилия, чем из-за вмешательства социального уп­равления в решение более мелких дел повседневной жизни. Оказавшись в интернате, Тобиас вынужден вновь пережить чув­ство покинутости и отверженности. При этом так и не был ре­шен вопрос, можно ли было бы ему помочь, останься он в семье.

Конечно, в данном случае более всего напрашиваются реше­ния изменить социальное окружение. Я хотел бы не высасывать свои размышления из пальца, а сначала подумать, как все же можно было бы помочь Тобиасу и его семье, чтобы они сами могли найти более адекватные социальные способы поведения. Чтобы внутренние отношения в семье действительно измени­лись, импульс к изменению и силы для него должны исходить из самой семьи.

Социальная ответственность окружающих

Попытки помочь изнутри семьям, имеющим проблемы, де­лаются прежде всего в рамках подходов семейной терапии. Ве­роятно, наиболее последовательным из этих подходов является терапия всех поколений семьи, исходящая из того, что помочь семье, имеющей проблемы, можно лишь тогда, когда все члены семьи будут вовлечены в процесс изменений (Е. Sperling, u. a., 1982). Безусловная предпосылка для этого—участие в терапев­тической работе всех членов семьи, даже бабушек и дедушек. Хотя с первого взгляда это и выглядит как чрезвычайно жест­кое и едва ли выполнимое требование, оно является наиболее последовательной проверкой того, на самом ли деле в семье хо­тят изменений. Не останавливаясь на подходах, предусматри­вающих изменение семей или даже целых социальных групп, я хочу лишь показать на примере Тобнаса, какие трудности воз­никают при попытках изменить одного-единственного ребенка и какую высокую профессиональную и социальную ответствен­ность они предполагают.

Легко можно представить себе, как это выглядит в случае Тобиаса: полный желания отомстить представителям своего ближайшего окружения (семья) и, находясь во власти деструк­тивных фантазий в отношении социальных институтов (школа, интернат), Тобиас бросает вызов каждому взрослому, вступаю­щему во взаимодействие с ним. Ему, возможно, посочувствуют в отношении его прошлого и охотно простят его поведение в на­стоящем. Но в отношении его будущего твердо устанавливает­ся, каким он должен стать как можно скорее. И вот здесь-то и начинается проверка, которую Тобиас устраивает своему окру­жению. Девять лет дурного обращения сделали его человеком, не ожидающим от других людей ничего хорошего. К тому, что из него в виде архаического чувства злости и стремления к мести прорывается реакция на прежние обиды, добавляется также действие заложенного в глубине его души стремления снова и снова подтверждать правомерность своего недоверия к окру­жающим. Другими словами, он будет вовлекать каждого взрос­лого из своего окружения в такую ситуацию, где может повто­риться его прежний негативный опыт насилия. И не обязатель­но при этом он ждет побоев или изгнания. Все может разыграться и в форме незначительных, но выводящих из себя мелочей, как это описывает преподаватель спецшколы Юрг Йегге: “Часто... многие ученики выбирают такой способ провоцирования учителя: они отказываются учиться. Обычно они делают это очень демонстративно, уничтожая свои уже почти готовые работы и отвергая любое сотрудничество со словами: “Все рав­но все это никому не нужная чепуха” (J. Jegge, 1976). Хотя в этой ситуации хорошо видно, насколько велика у ребенка потребность в постоянной поддержке его сниженной самооцен­ки, не всегда можно найти разумное объяснение вспышкам яро­сти в ответ на вполне доброжелательную готовность взрослого помочь (H.-G. Trescher, 1985).

Конечно, значительно труднее выдерживать агрессию ребен­ка, направленную вовне, как, например, в случае Тобиаса, чем его само деструктивное поведение. Кто оказался бы в состоянии выдержать то, что родилось в результате девятилетнего вынашивания чувства злости и ненависти на всех стадиях физического и психического развития И кто сможет избежать в каждом конкретном случае тех “ловушек”, которые Тобиас расставляет, проверяя, способен ли противостоящий ему взрослый его оста­новить Но ведь именно такой взрослый мог бы помочь Тобиасу получить корригирующий опыт чьей-то заботы о нем, таком пло­хом мальчике. А из этих отношений могут появиться и те душев­ные силы, с помощью которых Тобиас сам смог бы справляться с переполняющими его чувствами. Регина Клос в своей книге “Проступок — знак надежды” сформулировала эту задачу так: “Установление ребенком границ собственного поведения и гарантия эмоциональной уравновешенности для детей зависят от принятия взрослым на себя функции “вспомогательного Я” там, где организация собственного Я и личности ребенка еще не достигла достаточного развития. При таких отношениях про­исходит укрепление личности ребенка, так как внешняя ста­бильность (обеспечиваемая функцией вспомогательного Я) по­степенно переходит во внутреннюю. Таким образом, ребенку удается усвоить ограничения внешнего мира. Его выросшая са­мостоятельность сделает впоследствии излишним внешний конт­роль” (R. Clos, 1982, S. 124).

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 12 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.