WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 49 |

В этой книге я излагаю очень субъективныевещи, это мое миропонимание, которое ни в коем случае не следует расцениватькак некое измышление разума. Это скорее видение, приходящее к человеку тогда,когда он старается уйти, отстраниться от внешних голосов и образов. Мы гораздолучше слышим и гораздо лучше видим, если нас не зажимают в тисках настоящего,если нас не ограничивают и не преследуют нужды этого часа и этой минуты,заслоняя собственно саму минуту и образы, и голоса бессознательного. Так мыостаемся в неведении, даже не предполагая, насколько в нашей жизни присутствуетмир наших предков с его элементарными благами, не задумываясь, отделены ли мыот него непреодолимой стеной. Наш душевный покой и благополучие прежде всегообусловлены тем, в какой мере исторически унаследованные фамильные чертысогласуются с эфемерными нуждами настоящего момента.

В моей Башне в Боллингене я чувствую себятак, словно живу одновременно во множестве столетий. Башня переживет меня, хотявсе в ней указывает на времена давно прошедшие. Здесь очень немногое говорит осегодняшнем дне.

Если бы человек XVI века оказался в моемдоме, лишь спички и керосиновая лампа явились бы для него новинкой, в остальномон ориентировался бы без труда. В Башне нет ничего, что могло бы не понравитьсядушам предков, — нителефона, ни электричества. Здесь я пытаюсь найти ответы на вопросы, которыезанимали их при жизни и которые они не сумели решить; я пытаюсь — плохо ли, хорошо ли — просто как могу. Я дажеизобразил их на стенах, и это похоже на то будто вокруг меня собралась большаямолчаливая семья, живущая здесь на протяжении столетий. Здесь обитает мой«номер 2» и существует жизнь во всем ее величии; она проходит и являетсявновь.

Путешествия.

Северная Африка.

В начале 1920 года один мой приятельсобирался в Тунис по делам и предложил мне присоединиться. Я сразу жесогласился. Мы отправились в марте, и ближайшей нашей целью был Алжир.Продвигаясь вдоль побережья, мы достигли Туниса и прибыли в Сузу, где я иоставил своего приятеля.

Наконец-то я оказался там, где так хотелпобывать: в неевропейской стране, в которой не говорили ни на одном изевропейских языков, не исповедовали христианства, где господствовали иныерасовые и исторические традиции, иное мировоззрение, наложившее свой отпечатокна облик толпы. Мне часто хотелось хоть раз посмотреть на европейцев состороны, чужими глазами. Правда, я совершенно не понимал по-арабски, но темвнимательнее я наблюдал людей, их нравы и привычки. Я многие часы просиживал варабских кафе, прислушиваясь к беседам, в которых не понимал ни слова. Но менячрезвычайно заинтересовали мимика беседующих, их способ выражения эмоций; янаучился замечать даже незначительные изменения в жестикуляции арабов, особеннокогда они говорили с европейцами. Так я пытался взглянуть на белого человекасквозь призму иной культурной традиции.

То, что европейцы называют восточнойневозмутимостью и апатией, мне показалось маской, за которой скрывалось некоебеспокойство, волнение, чего я не мог себе объяснить. Странно, но оказавшись намарокканской земле, я ощутил то самое непонятное беспокойство: земля здесьимела странный запах. Это был запах крови — словно почва пропиталась ею. Мнеподумалось, что эта земля пережила и перемолола в себе три цивилизации— карфагенскую,римскую и христианскую. Посмотрим, что принесет исламу техническийвек.

Покинув Сузу, я направился на юг, в Сфакс,а оттуда — в Сахару,в город-оазис Тоцер. Этот город стоит на небольшой возвышенности, на краюплато, снизу его омывают теплые и соленые источники. Их вода орошает оазис,разбегаясь тысячей маленьких каналов. Высокие старые пальмы создаютсвоеобразную тенистую крышу, под которой цветут персики, абрикосы и инжир, а усамой земли расстилается ярко зеленая альфа. Среди зелени порхали несколькосверкающих, как драгоценные камни, зимородков. Под «крышей» было относительнопрохладно, здесь прогуливались какие-то персонажи в белых одеждах, какие-то«нежные пары», не разжимающие объятий — похоже, гомосексуалисты. Япредставил себя в Древней Греции, там, где эта склонность укрепляла мужскиесообщества и лежала в основе греческого полиса. Было ясно, что мужчиныразговаривают здесь с мужчинами, а женщины — с женщинами. Я увидел несколькихженщин в подобных монашеским одеяниях. Лишь некоторые ходили без покрывала, этобыли, как объяснил мой проводник, проститутки. На главных улицах можновстретить только мужчин и детей.

Проводник подтвердил мне, чтогомосексуализм действительно распространен здесь и считается чем-то вполнеобычным, в конце концов я тоже получил от него соответствующее предложение. Впростоте своей он не догадывался о мысли, которая поразила меня как вспышкамолнии, все вдруг объяснив. Я внезапно ощутил себя человеком, вернувшимся впрошлое, на много столетий назад, в мир бесконечно детский, бесконечно наивный,этим людям еще только предстояло с помощью скудного знания, что давал им Коран,из нынешнего состояния, из первобытной тьмы прийти к осознанному существованию,к необходимости защитить себя от угрозы, идущей с Севера.

Будучи все еще под впечатлением этойбесконечной временной протяженности, этого статичного бытия, я вдруг вспомнил освоих карманных часах — символе европейского, все ускоряющегося времени: оно и было тойугрозой, той мрачной тучей, что нависла над головами этих наивных счастливцев.Они вдруг показались мне мирно пасущимися животными, которые не видят охотника,но в какой-то момент смутно улавливают его запах, его гнетущее присутствие.Этот запах и есть неумолимый бог времени, который неизбежно разделит ихвечность на дни, часы и минуты, все дробя и все измельчая.

Из Тоцера я направился в оазис Нефта. Мыдвинулись в путь рано утром, сразу после восхода солнца. Нас везли огромныебыстроногие мулы, и прибыли мы на место довольно скоро. Недалеко от оазиса насминовал одинокий всадник; весь в белом, он гордо сидел в седле и, проезжаямимо, никак не приветствовал нас. Под ним был черный мул с украшеннымисеребряными обручами рогами. Всадник был необыкновенно хорош и по-своемуэлегантен, он выглядел как человек, у которого никогда не было карманных часов,не говоря уже о наручных, — они были ему без надобности, он и так знал все, что ему нужно. Внем не было той суетности, которая так легко пристает к европейцу. Европеецвсегда помнит, что он не таков, каким был прежде, но никогда не знает, чем жеон стал. Он убежден, что время — синоним прогресса, но задумывается над тем, что оно же— синонимбезвозвратности. С облегченным багажом, постоянно увеличивая скорость, европеецстремится к туманной цели. Все свои потери и вызванное ими «sentimentd'incompletitude» (чувство неудовлетворенности. — фр.)он восполняет иллюзорными победами — пароходами и железными дорогами,самолетами и ракетами. Он выигрывает в скорости и, сам того не ведая, теряетдлительность; переносясь на огромной скорости в иное измерение, в реальностьиного порядка.

Чем дальше мы углублялись в Сахару, теммедленнее текло время, угрожая вот-вот повернуть вспять. Вокруг неподвижный ираскаленный воздух, от которого у меня рябило в глазах. Я почти грезил, когдамы добрались до первых пальм и хижин оазиса: мне показалось, что так быловсегда.

На следующее утро меня разбудилинепривычный шум и крики на улице. Рядом раскинулась большая открытая площадь,которая вечером была пуста. Теперь же здесь толпились люди, верблюды, ослы имулы. Верблюды ревели, разнообразными вариациями тона выражая свое хроническоенедовольство, ослы соревновались с ними, издавая ужасные вопли. Люди бегали,крича и жестикулируя, они казались чем-то взволнованными и взбудораженными.Проводник объяснил мне, что сегодня большой праздник. Ночью несколько кочевыхплемен появились в городе, чтобы отработать два дня на полях одного извлиятельных марабутов. Он занимался благотворительностью и владел огромнымитерриториями пахотных земель. Этим людям предстояло расчистить земли для новогополя и подвести к нему каналы.

Неожиданно на дальнем краю площадиподнялось облако пыли, затем взметнулось вверх зеленое знамя. Под барабанныйбой по площади двинулась длинная процессия из нескольких сотен свирепых мужчинс корзинами и мотыгами. Возглавлял ее седобородый, почтенного вида старик. Онвел себя с неподражаемым достоинством и естественностью, на вид ему было летсто, а может, и больше. Это и был марабут, сидящий верхом на белом муле,окруженный танцующими мужчинами. Вокруг царили возбуждение, шум, зной,раздавались дикие крики. С фанатичной целеустремленностью процессияпрошествовала мимо и направилась в оазис так, будто направлялась на битву. Япоследовал за этой ордой на благоразумном расстоянии. Мой проводник непредлагал мне приблизиться к ней до тех пор, пока мы не пришли туда, где«работали». Здесь царила еще большая суматоха. Барабанный бой и неистовые крикинеслись со всех сторон, поле было похоже на растревоженный муравейник. Вседелалось в крайней спешке. Одни, приплясывая, тащили тяжелые корзины с песком,другие с невероятной скоростью рыли землю, выкапывая ямы и насыпая дамбы.Посреди всего этого шума разъезжал марабут на белом муле, отдавая приказанияжестами мягкими и усталыми, но полными благородства. Там, где он появлялся,шум, крики и толкотня сразу усиливались, создавая своего рода фон, на которомспокойная фигура марабута производила необычайное впечатление. К вечеру людизаметно поутихли, в их движениях чувствовалась крайняя усталость, они бессильноопускались на землю возле своих верблюдов и мгновенно засыпали. Ночьювоцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь разноголосым лаем собак. Аспервыми лучами солнца раздались протяжные вопли муэдзина, возвещавшего времяутренней молитвы.

Увиденное кое-что прояснило для меня: этилюди, оказывается, жили в постоянном возбуждении, они были подвластны лишьэмоциям. Сознание, с одной стороны, задает им некую ориентацию в пространствепосредством разного рода внешних впечатлений, но с другой — они руководствуются страстями иинстинктами. Они не рефлектируют, их мыслящее эго не существует само по себе,не имеет автономии. Во многом они мало чем отличаются от европейцев, разве чтонемного проще. Мы обладаем гораздо большей преднамеренностью ицеленаправленностью, зато их жизнь более интенсивна. Менее всего я желалуподобиться аборигенам, но все-таки заразился, правда физически, — подхватил инфекционный энтерит,от которого, впрочем, через пару дней избавился, обходясь местными средствами:рисовой водой и каломелью.

* * *

Я вернулся в Тунис полный мыслей ивпечатлений. В ночь перед отплытием в Марсель мне приснился сон, в котором, какя и предполагал, все обрело законченную форму. Ничего удивительного я в этом ненахожу, ведь я приучил себя к тому, что существую одновременно как бы на двухуровнях —сознательном, когда я хочу и не могу что-либо понять, и бессознательном, когданечто мне ведомо, но не иначе как во сне.

Мне снилось, что я оказался в каком-тоарабском городе, и там, как во многих арабских городах, есть некая крепость, ав ней — цитадель,касба. Город был расположен посреди поля и обнесен стеной, которая окружала егос четырех сторон, с каждой стороны были ворота.

Касбу внутреннего города окружал широкийров (что здесь отнюдь не принято). Я стоял у деревянного моста, ведущего втемную арку: то были ворота, и они были открыты. Мне очень хотелось проникнутьвнутрь, и я ступил на мост. Но едва я дошел до середины, как от ворот отделилсякрасивый темнокожий араб — он был царственно хорош, этот юноша в белом бурнусе. Я знал, чтоэто принц и что он живет здесь. Приблизившись, он вдруг набросился на меня,пытаясь сбить с ног. Завязалась борьба. Мы с силой ударились о перила, ониподдались, и мы оба полетели в ров, где араб попытался погрузить мою голову вводу. «Ну, это уж слишком», — подумал я и ухватил его за шею. Меня не оставляло чувствоглубокого восхищения этим юношей, но я не мог позволить себя убить и егоубивать не собирался. Мне нужно было только, чтобы он потерял сознание ипрекратил борьбу.

Вдруг декорации переменились, и мыоказались в большом восьмиугольном зале со сводчатым потолком — белом зале, где все было простои хорошо. Вдоль светлых мраморных стен стояли низкие кушетки, а передо мной наполулежала открытая книга с черными буквами, которые на редкость красивосмотрелись на молочно-белом пергаменте. То была не арабская рукопись, она,скорее, походила на уйгурский текст, знакомый мне по манихейским фрагментам изТурфана. Я не знал, о чем она, но у меня возникло ощущение, будто это быламоя книга, будто я самнаписал ее. Юный принц, с которым мы еще недавно боролись, сидел на полу,справа от меня. Я попытался объяснить ему, что теперь, после того как я взялнад ним верх, он должен прочесть эту книгу. Принц воспротивился. Тогда я обнялего за плечи и, так сказать, с отеческой настойчивостью заставил прочитать ее.Я был убежден, что это необходимо, и в конце концов он уступил.

В этом сне арабский юноша был как быдвойником того гордого араба, который проехал мимо нас, не склонив головы. Будучи обитателемкасбы, этот персонаж воплощал самость, а точнее, был вестником и представителемсамости. Касба, из которой он вышел, представляла собой безупречную мандалу(цитадель, окруженная с четырех сторон стеной и с воротами на каждой стороне).То, как мы с ним боролись, напоминало борьбу Иакова с ангелом; если провестипараллель с Библией —он был как ангел Господень, посланник Бога, пожелавший наказать человека занезнание.

Ангел, собственно, должен был «вселиться» вменя, но он знал лишь ангелов и ничего не понимал в людях, поэтому он вначаленапал на меня как враг, однако я выстоял. Во второй части сновидения я сам сталхозяином цитадели, и ангел сидел у моих ног, ему пришлось учиться пониматьменя, постигать человеческую природу.

Знакомство с арабской культурой вбуквальном смысле подавило меня. Эти люди, живущие во власти чувств и страстей,не склонные к долгим размышлениям, в главном для себя опирались на теисторические уровни бессознательного, которые мы в себе преодолели или думаем,что преодолели. Это как тот детский рай, от которого мы отлучены, но которыйпри любой возможности напоминает о себе. Воистину, наша вера в прогресс таит всебе глубочайшую опасность: предаваясь все более иллюзорным мечтаниям обудущем, наше сознание неотвратимо погружается в свое прошлоесостояние.

Но правда и то, что детство — которое из-за своей наивности,мало осознает себя —способно создать совершенный образ целостного и самодостаточного человека вовсей его неповторимости. Поэтому взгляд ребенка и первобытного человека можетпробудить у взрослого и цивилизованного человека какую-то тоску, какие-тожелания, стремления и потребности, ранее невостребованные, свойственные тойчасти личности, которая была подавлена, затерта, загнана внутрь.

Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 49 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.