WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 49 |

В воскресенье, приблизительно в 5 часовпополудни, неистовой трелью залился дверной колокольчик. Стоял солнечный летнийдень, обе служанки были на кухне, откуда хорошо просматривалась открытаяплощадка перед входом. Услышав звонок, все сразу бросились к двери, но за нейникого не оказалось. Я видел даже, как колокольчик покачивался! Мы молчасмотрели друг на друга. Поверьте, все это выглядело тогда очень странным ипугающим! Я знал: что-то должно случиться. Дом наводнили призраки, они бродилитолпами. Их было так много, что я едва мог дышать и без конца спрашивал себя:«Бог мой, что же это такое» Призраки отвечали мне: «Мы вернулись изИерусалима, там мы не нашли того, что искали». Эти слова я сделал началом«Septem Sermones...».

Затем слова хлынули непрерывным потоком, иза три вечера вещь была написана. И едва я взялся за перо, как весь сонмпризраков мгновенно исчез. Наваждение рассеялось, в комнате стало тихо, ивоздух очистился. К вечеру снова что-то стало сгущаться, но потом все прошло.Было это в 1916 году.

Это невероятное событие следовало приниматьтаким, каким оно было, или, по крайней мере, таким, каким я его себепредставлял. Оно, вне всякого сомнения, было связано с моим эмоциональнымсостоянием, которое и спровоцировало парапсихологические феномены. Это скопищебессознательных образов натолкнуло меня на мысль о присутствии некоегоархетипического нумена. «Все неспроста и все полно примет».*

8 Разум, конечно, мог подобрать естественнонаучное объяснениепроисшедшему, а мог, что куда проще, объявить его не соответствующим законам,следовательно — несуществующим. Но если бы все в этом мире соответствовало законам, он, думаю,был бы слишком суров для нас.

* * *

Незадолго до названных событий я записалфантазию, в которой душа покидала меня. Смысл здесь просматривался четко: душа,анима, устанавливала связь с бессознательным, и этобыла связь с миром мертвых — бессознательное соответствуетмифологической «стране мертвых», земле предков. И, если в моей фантазии душаотлетала, это означало, что она возвращается в бессознательное, в «странумертвых». Подобное явление еще называют «потерей души» — оно нередко встречается упримитивных народов. В «стране мертвых» душе дана таинственная способностьоживлять призраков и облекать в видимые формы древние инстинкты, т. е.коллективное бессознательное. Подобно медиуму, она дает мертвым возможностьсоприкоснуться с нашим миром. Поэтому вскоре после исчезновения моей души,явились «мертвые» — итак возникли «Septem Sermones...».

С тех пор мертвые стали для меня некимдолженствованием, которое не дает ответа, не имеет решения, от которого не даноизбавления. Однако судьбой мне предназначено было отвечать, и эти обязательствая давал своему внутреннему миру, а не миру, окружавшему меня. Общение смертвыми явилось своего рода прелюдией к моим работам о бессознательном,адресованным этому миру. Они обозначили смысл и определили порядок всему, чтоесть и было в бессознательном.

Когда я возвращаюсь к прошлому и перебираюв памяти все случившееся со мной тогда, мне кажется, что это было послание— род приказа. Этиобразы содержали нечто, относившиеся не только ко мне. Именно тогда я началсознавать, что отныне не принадлежу себе, что у меня больше нет на это права.Мои научные изыскания относились к областям, в ту пору наукой еще не освоенным.Я экспериментировал над самим собой, но задачу ставил шире — «пересадить» результаты моегосубъективного опыта на реальную почву, иначе они останутся фактами моей личнойбиографии. Тогда же я заставил себя целиком подчиниться собственным психическимсостояниям. Я их любил и одновременно с тем ненавидел, но они были моимединственным достоянием. Посвящая свою жизнь их изучению, я понимал, что лишьтаким образом смогу переживать свое бытие как нечто всеобщее.

Сегодня уже можно сказать, что я никогда незабывал о своих первых фантазиях. Все мной передуманное и сделанное имелоистоки в тех первых снах и видениях. Это началось в 1912 году, почти 50 летназад. Все, что произошло в моей жизни после, там уже присутствовало— только поначалу вформе эмоций и образов.

Научные занятия для меня были единственнымспособом и единственной возможностью преодолеть тот хаос, иначе я потерял бысебя во всем этом нагромождении образов. Ценой огромных усилий я старалсяосмыслить каждый отдельный образ, каждый устойчивый элемент бессознательного; инастолько, насколько это удавалось, упорядочить их на каком-то рациональномосновании, а главное, установить их связь с реальной жизнью. Этими вещами мыобычно пренебрегаем; мы размышляем над ними, конечно, иногда удивляемся— но не более. Мы недаем себе труда понять их, не говоря уже о том, чтобы делать из них моральныевыводы. Для нас куда предпочтительнее придумывать пространные отговорки онегативном влиянии бессознательного.

Не менее серьезную ошибку допускают те, помнению которых достаточно лишь как-то объяснить образ и это уже будет знанием онем. Если человек не рассматривает это знание как этическую заповедь, онвпадает в иллюзию собственной власти над бессознательным, что может привести копасным последствиям, гибельным не только для других людей, но и для того, ктосчитает себя «посвященным». Образы из бессознательного налагают на человекаогромную ответственность. Непонимание этого, равно как и уклонение отморального долга, лишает человека целостности и придает его жизни характерболезненной раздробленности.

Когда меня целиком захватил материал измоего бессознательного, я решил оставить работу в Цюрихском университете, где,будучи приват-доцентом, в продолжение восьми лет (с 1905 года) читал лекции.Мои опыты и уход в мир внутренний препятствовали внешней интеллектуальнойдеятельности. Закончив «Метаморфозы и символы либидо», я почти три года не моготкрыть ни одну научную книгу. Заниматься наукой я больше не мог, рассказать освоих действительных занятиях не осмеливался. Меня угнетали беспомощность передтем материалом, которым я в тот момент располагал. Я не был способен его понятьи, тем более, каким-то образом оформить. В университете со мной считались, меняуважали, и поэтому я понимал, что вначале должен определиться сам. Было быопасно продолжать учить студентов, обрушивая на них собственные сомнения и темсамым дезориентируя их.

Итак, я стоял перед выбором: или продолжатьсвою вполне успешную академическую карьеру, или, следуя логике своеговнутреннего развития, целям высшего порядка, ценой невероятных усилий двигатьсявперед, не прекращать удивительный опыт — диалог сбессознательным.

Таким образом я сознательно отказался отакадемической карьеры, поскольку знал, что, не закончив опыта, не смогупредстать перед публикой. Со мной происходило нечто важное: мне казалось, чтоsub specie aeternitatis (с точки зрения вечности. — лат.) это заполнит всю мою жизнь. Я былготов пойти на любой риск.

Так ли уж важно, в конце концов, сделаюсь япрофессором или нет Правда, я без особой радости принимал свою судьбу,пожалуй, отчасти я сожалел, что не могу жить как все, по общепринятым нормам.Но подобные эмоции преходящи и, по большому счету, мало что значат. То, другоево мне, было важнее. И когда, сосредоточиваясь, я внимал своему внутреннемуголосу, досадное чувство отступало. Такое за мной водилось и раньше. Первыеподобные опыты я испытал еще в детстве. И в юности мне случалось приходить вбешенство, но как только эмоции достигали пика, они тут же спадали, наступалозатишье. В такие моменты все, что еще недавно волновало меня, оставалось далекопозади и казалось давно пережитым.

Следствием моего решения и моих занятий,предмет которых не был понятен ни мне, ни другим, стало крайнее глубокоеодиночество. Это проявилось очень скоро; мне не с кем было поделиться своимиразмышлениями — онимогли быть превратно истолкованы. Я очень болезненно переживал противоречиемежду окружающим меня миром и тем, что находил в себе. Тогда я еще не знал, чтодва эти мира могут взаимодействовать, и видел лишь разлад между «внутренним» и«внешним».

Тем не менее главная цель не вызывала уменя никаких сомнений: я смогу вынести свои идеи на суд общества и добитьсяпризнания только в том случае, если ценой неимоверных усилий сумею доказатьреальность моих психологических опытов, суть которых касается не меня лично, икак некий «коллективный» опыт имеет отношение ко всем людям. Позднее япопытался это отразить в моей научной работе, но сперва сделал все возможное,чтобы ознакомить моих близких с новой manicre de voire (точкой зрения.— фр.)Я знал, что, если это не удастся, меня ждет полнаяизоляция.

* * *

Только к концу первой мировой войныокружавший меня мрак стал постепенно рассеиваться. Причиной тому были две вещи:во-первых, я прекратил общение с женщиной, чей голос пытался внушить мне, будтомои фантазии имеют некую художественную ценность, во-вторых, — и это главное! — я начал понимать, зачем такнастойчиво рисовал «мандалы». Это было в 1918 или 1919 году. Первую мандалу яизобразил в 1916, после того как написал «Septem Sermones...»; смысл ее тогдаостался неясен.

В 1918 — 1919 годах я был комендантомзоны английских войск в Шато д'Эксе. Каждое утро я рисовал в записной книжкемаленький кружок —мандалу, которая в тот момент отражала некое мое внутреннее состояние. Этирисунки демонстрировали мне, что происходило с моей психикой изо дня в день.Туда мне однажды пришло письмо от той самой эстетствующей особы. Она стараласьснова убедить меня в том, что мои бессознательные фантазии имеют художественнуюценность и что их следует понимать как искусство. Я занервничал. Письмооказалось далеко не глупым и потому достаточно провокационным. Современныйхудожник, в конце концов, творит, опираясь на бессознательное, — так считала моя корреспондентка.Тем не менее ее позиция, пусть утилитарная и поверхностная, возродила мои былыесомнения: действительно ли мои фантазии были спонтанными и естественными, илиже я допускал некий произвол, предпринимая какие-то особые усилия Нашемусознанию вообще присущ такой известный предрассудок как самообольщение, когдалюбую мало-мальски позитивную мысль мы спешим присвоить себе, а всякого роданизменные побуждения рассматриваем как случайные и посторонние. От этого не былсвободен и я, что породило во мне раздражение и внутренний разлад, а наследующий день появилась измененная мандала: часть круга была разорвана исимметрия нарушена.

Лишь со временем я понял, чем же на самомделе является мандала: это самодостаточность, внутренняя целостность, чтостремится к гармонии и не терпит самообмана. «Так вечный смысл стремится ввечной смене от воплощенья к перевоплощенью».*

9

* * *

Мои мандалы были криптограммами, ониобъясняли состояние моей души и каждый день принимали новую форму. В них явидел себя, то есть все мое существо в его становлении. Вначале моепредставление о них было смутным, хотя я уже тогда сознавал, как много онизначат, и хранил их как драгоценные жемчужины. Я был убежден, что в нихвыражена самая суть предмета и что со временем они откроют мне все происходящеесо мной. Мне это виделось так, как если бы я и мой внутренний мир — были монадой этого бесконечногомира и мандала составляет эту монаду, микрокосм моей души.

Уже не помню, сколько кругов мандалы янарисовал тогда —очень много. Все это время я вновь и вновь задавал себе вопрос-»Куда ведет меняэта работа Какова ее цель» Я уже знал по опыту, что не имею права поставитьперед собой цель, которой мог бы довериться безоговорочно. У меня былавозможность убедиться, что мое «я» не имеет достаточных полномочий, я с этимуже сталкивался. Я охотно продолжил бы работу над мифами, начатую в«Метаморфозах и символах...» — такова была моя цель. Но об этом не стоило и думать: я былвынужден пропустить через себя нескончаемый поток бессознательного, который несменя неизвестно куда. Но когда я начал рисовать мандалы, то заметил, что всепути, по которым я шел, все шаги, которые я совершал, вели назад, к некоемуцентру. Я понял, что мандала и есть этот центр, средоточие всех путей, т.е.главный путь, что составляет индивидуальность.

Тогда же, в период между 1918 и 1920годами, ко мне пришло понимание того, что цель психического развития— самодостаточность.Не существует линейной эволюции, есть некая замкнутая «самость».Однонаправленное развитие возможно лишь вначале, затем все отчетливеепроступает центр. Сознание этого вернуло мне уверенность в себе и внутреннееравновесие. Когда я выяснил, что выражает мандала, я достиг своего конечногознания. Может, кому-нибудь известно больше, но мне этого был одостаточно.

Несколько лет спустя (в 1927 году) я увиделсон, в котором подтвердились мои идеи о центре и замкнутом, самодостаточномразвитии. Я выразил содержание этого сна в одной мандале, которую назвал «Окнов вечность». Этот рисунок был воспроизведен в «Тайне Золотого цветка». Черезгод появился второй рисунок: это тоже была мандала, с золотым дворцом в центре.Закончив ее. я спросил себя: «Почему в ней столько китайского» Меня самогоудивила ее форма и выбор оттенков, они казались мне «китайскими», хотяобъективно — ничего«китайского» в мандале не было. Но я воспринимал ее так. По странномусовпадению незадолго до этого мне пришло письмо от Рихарда Вильгельма, вкоторое была вложена рукопись какого-то даосского алхимического трактата подназванием «Тайна Золотого цветка» с просьбой его прокомментировать. Я сразу жевзялся за рукопись и нашел там неожиданное подтверждение своим идеям о мандалеи о центростремительном движении. Стало быть, я не одинок, я обнаружил нечтородственное в этой китайской рукописи, — в любом случае она впрямуюзатрагивала мои идеи.

В память об этом совпадении я написал нарисунке: «Когда рисовал этот золотой дворец, получил от Рихарда Вильгельма изФранкфурта тысячелетней древности китайский текст о золотом дворце — центре всего сущего, начале всехначал».

* * *

А вот мой сон о мандале.

Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 49 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.