WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |

Р. Капелюшников

(ИМЭМО РАН)

ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ПРИРОДА ПЕРЕХОДНЫХ ЭКОНОМИК: РОССИЙСКИЙ ОПЫТ

Тема настоящей работы – институциональная природа переходных экономик. Во многих случаях я имел возможность использовать наблюдения и соображения, которыми в ходе личных бесед делились со мной друзья и коллеги, за что хотел бы выразить им искреннюю признательность. Отправная точка анализа состоит в предположении, что институциональным системам, находящимся в состоянии "транзита", присущ определенный набор общих характеристик – независимо от того, откуда и куда совершается сам переход. Попытка вписать российский опыт в эту общую схему позволяет яснее увидеть его специфику. Как ни парадоксально, в российской экономике продвижение рыночных реформ вело не к преодолению, а скорее к консервации черт "переходности". В этом смысле траектории институциональной эволюции России и стран Центральной и Восточной Европы оказались существенно различными. В России сформировалась весьма специфическая институциональная модель, которая может быть определена как "стационарно переходная". Ее отличительный признак – глубинная деформация любых формальных "правил игры", имеющих тенденцию переключаться в неформальный режим работы. Доминирование неформальных отношений отчетливо прослеживается на всех уровнях системы – институциональном, организационном, контрактном. В долгосрочной перспективе она представляет собой институциональную ловушку, находясь в которой трудно вывести экономику на траекторию устойчивого динамичного развития. Для выхода необходимы кардинальные изменения в работе дисциплинирующих механизмов, призванных обеспечивать выполнение законодательных и контрактных установлений.

* *

*

В какой момент экономика, вошедшая в полосу глубинного реформирования, перестает быть переходной Ответ, который можно встретить в некоторых зарубежных транзитологических исследованиях, достаточно прост: когда ею будет превзойден дореформенный уровень ВВП (или – промышленного производства). С этой точки зрения российской экономике потребуется еще немало времени, чтобы она смогла обрести статус "непереходной". Достоинства такого чисто статистического критерия очевидны – строгость и однозначность; однако он ничего не говорит о внутреннем содержании процесса системной трансформации. Наверное, с его помощью можно более или менее точно датировать окончание переходного кризиса, но ведь переходный кризис и переходный процесс – это не обязательно одно и то же.

Современная институциональная теория исходит из иной перспективы. Экономика перестает рассматриваться как переходная, когда в общих чертах завершается формирование ее нового институционального фундамента. Так, в недавней интересной публикации А. Нестеренко нарисована впечатляющая картина законодательного прогресса в посткоммунистической России ("Вопросы экономики", 2000, № 6). По его оценке, к концу 90-х гг. в основных сегментах российской экономики утвердились новые "правила игры", откуда делается вывод, что ее уже следует считать выбывшей из числа экономик переходного типа.

К сожалению, этот обязывающий вывод формулируется безотносительно к тому, как на деле работают вновь введенные политические, экономические и правовые институты. Уязвимость позиции А. Нестеренко – в чрезмерном "юридизме": неявно она предполагает, что всякий институт превращается в действующий тотчас, как только состоялось его формальное учреждение. Не случайно, что про механизмы enforcement'а, призванные защищать законы и контракты от возможных нарушений, в его работе упоминается мимоходом и лишь однажды.

Наверное, здесь будет уместно напомнить, что под институтами современный институциональный анализ понимает: (а) общие "правила игры" (как формальные, так и неформальные), которые структурируют пространство социальных и экономических взаимодействий; (б) инстанции и процедуры, обеспечивающие соблюдение (в том числе – принудительное) этих правил.1 Воспользуемся аналогией с какой-либо спортивной игрой, например, футболом. Правила, предусматривающие, что матч состоит из двух таймов по сорок пять минут, что вратарю разрешается играть руками только в пределах штрафной площади, что во время встречи тренер не вправе выходить за пределы ограниченного сектора и т. д. – все это "институты". Но и судьи, которые следят за выполнением правил и налагают наказания за их нарушение, также выступают в качестве "института" особого рода. Что же касается футбольных команд, то они могут считаться аналогом "организаций" (фирм, политических партий, клубов, церквей и т. п.), то есть коллективных участников социальных и экономических "игр". Но любая организация, по известному определению У. Меклинга и М. Дженсена, это "сеть контрактов" (явных и неявных). Именно сделки, контракты, трансакции являются базовой единицей институционального анализа. Им в нашем условном примере соответствуют сами матчи.2

Попробуем непредвзято взглянуть на сегодняшнее институциональное обрамление российской экономики. По всеобщему признанию, она все еще лишена ясных и надежно защищенных "правил игры", упорядочивающих поведение рыночных агентов и делающих его предсказуемым. Институциональная матрица как была, так и остается крайне несовершенной. В некоторых ключевых областях общие правила до сих пор не выработаны (наиболее известный пример – неурегулированность проблем купли-продажи земли); в других параллельно сосуществуют нормы, находящиеся друг с другом в явном противоречии, что открывает широкие возможности для их произвольного толкования и применения (по остроумной формулировке В. Гутника, в основе российской правовой системы лежит принцип: "все, что не запрещено, разрешено – если иное не предусмотрено законом"); в третьих "хорошие", на первый взгляд, законы не работают, потому что ничто не заставляет с ними считаться.

Конечно, все это не подразумевает буквального отсутствия каких бы то ни было общепризнанных норм и процедур.3 Можно говорить лишь о непропорционально большом весе неформальных отношений и институтов по сравнению с формальными отношениями и институтами. На мой взгляд, этот момент – центральный для понимания институциональной природы российской переходной экономики (и шире – российского переходного общества).

Во всех звеньях хозяйственного механизма – на рынке капитала, на рынке труда, в отношениях между предприятиями, между предприятиями и государством, между различными ветвями и уровнями власти – неписаные правила и договоренности имеют явный перевес перед требованиями закона, условиями контрактов и другими формальными ограничениями. Даже те договоры, которые заключаются с соблюдением всех формальностей, воспринимаются участниками как некая условность и исполняются "по обстоятельствам". В терминах О. Уильямсона дело обстоит так, как если бы основные ресурсы, которыми располагает российская экономика, относились к категории "специфических" и для трансакций с ними требовались исключительно "отношенческие" контракты. Это создает питательную среду для развития разнообразных "нестандартных" форм адаптации – неплатежей, бартера, нецелевого использования бюджетных средств, торговли налоговыми освобождениями, задержек заработной платы, неоплачиваемых административных отпусков, вторичной занятости, скрытой оплаты труда и т. д., которые оказываются вписаны в сложные неформальные отношенческие сети и не могли бы существовать вне них.

В известном смысле подобное положение дел можно считать естественным и неизбежным для всякого переходного общества. Социальные системы, переживающие процесс глубинной трансформации, являются де-институционализированными как бы по определению: их прежний институциональный каркас уже сломан, а новый еще не отстроен, ибо это всегда нелегкий и затяжной процесс, с негарантированными результатами. В первом приближении общества переходного типа можно было бы охарактеризовать как общества с отключенными или разрушенными формальными регуляторами.4

Естественно, что динамика переходного процесса во многом задается размерами исходных институциональных обрушений. Чаще всего они затрагивают не более одного-двух ключевых сегментов общественного организма; тотальные институциональные кризисы случаются лишь при наложении множества экстраординарных событий. К сожалению, российское общество оказалось в опасной близости именно к такому экстремальному случаю. Несмотря на всю грандиозность задач, решавшихся другими постсоциалистическими странами, институциональная ломка протекала в них менее болезненно и драматично.

Во-первых, для России расставание с коммунизмом означало не только переход от одного политического строя к другому (от коммунистической идеократии к современной демократии) и от одного типа хозяйства к другому (от плановой системы к рыночному порядку), но также распад прежнего государства (СССР) и образование нового (Российская Федерация).5 Во-вторых, хотя во всех бывших социалистических странах базовые государственные институты были накрепко сцеплены с партийной машиной, по-видимому, в России их взаимное прорастание зашло особенно далеко. Демонтаж коммунистического режима сопровождался не только отказом от выработанных им репрессивных механизмов, но также развалом и исчезновением многих регулирующих структур, выполнявших "стандартные" государственные функции. В-третьих, из-за особенностей административного устройства СССР в России отсутствовали даже многие из тех внешних атрибутов государственности, которые имелись в других союзных республиках. В результате возникшие в ней институциональные пустоты оказались масштабнее и глубже, чем в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ).6 По удачному определению политолога А. Зудина, на протяжении всех 90-х гг. российское общество оставалось в слабо государственном состоянии. Исходя из количества отключенных формальных регуляторов было бы правомерно квалифицировать его как "супер-переходное".7

Однако сложно организованные социальные системы неспособны существовать в абсолютном институциональном вакууме. Образовавшиеся пустоты сразу же и на высокой скорости начали заполняться развитием неформальных институтов, неявных контрактов и теневых практик. В известном смысле это стало ответом общества на освобождение от бремени зарегулированности, налагавшегося прежней системой. Выход из сверхжесткого административного корсета раскрепощал личную инициативу, подталкивал к поиску нестандартных решений, расчищал поле для процессов спонтанной самоорганизации. Неформальные модели взаимодействия оказались важнейшим адаптационным ресурсом, позволившим смягчить стартовые издержки переходного кризиса и с меньшими потерями приспособиться к новым, изменившимся условиям. Именно они помогали амортизировать многочисленные шоки, сопровождавшие процесс системной трансформации.

Здесь и далее терминам "неформальные отношения", "теневые практики" и т. п. не придается никакой оценочной нагрузки и они употребляются как нейтральные. К сожалению, у большинства дискуссий о "скрытых", "латентных", "теневых" процессах отчетливо просматривается фискальный подтекст: по сути все сводится к проблеме ухода от налогов. Такое "фискальное" прочтение молчаливо подразумевает, что само государство находится вне зоны неформальных договоренностей и теневых сделок, тогда как на деле оно очень часто выступает их инициатором и активным участником. С теоретической точки зрения вопрос о том, как при отключенных или полу-включенных формальных регуляторах строится взаимодействие между участниками рынка, является более общим и фундаментальным, чем вопрос о том, как в этих условиях строится их взаимодействие с агентами государства.

Таким образом, характеристика переходных обществ как пребывающих в де-институционализированном состоянии (см. выше) является односторонней и недостаточной. Точнее было бы говорить лишь о де-формализации институционального пространства переходных обществ, поскольку формальные "правила игры" отходят в них на второй план, уступая место неформальным отношенческим сетям. В конечном счете этот сдвиг – от формальных институтов к неформальным, от явных контрактов к неявным, от стандартных трансакций к персонализированным сделкам – и определяет их институциональную природу.

Все реформируемые экономики оказались захвачены этим процессом. Но в России его темпы были, похоже, выше, охват – шире, а изобретаемые "серые" схемы поражали сложностью и разнообразием. Здесь нужно принять во внимание несколько обстоятельств. Во-первых, как хорошо известно, плановая система не смогла избежать формирования в ее недрах разветвленной сети неформальных связей. Судя по всему, в Советском Союзе внутренняя эрозия официальной экономики успела зайти особенно далеко (ограничусь отсылкой к многократно обсуждавшейся концепции административного рынка). Во-вторых, как свидетельствует мировой опыт, при возникновении природных или социальных катаклизмов формальные институты всегда отступают перед неформальными. В критических ситуациях жесткость, присущая законам и другим видам формальных регуляторов, становится препятствием на пути выживания общества и может провоцировать дополнительную социальную напряженность. На передний план выходят тогда неформальные институты – нормы солидарности, личной поддержки и т. д. По глубине и продолжительности переходного кризиса Россия намного превзошла большинство стран ЦВЕ. Соответственно и "спрос" на разнообразные модели неформального или полуформального взаимодействия был в ней несравненно сильнее.8

Но одновременно с заполнением институциональных брешей неформализованными схемами и практиками повсеместно стал разворачиваться другой процесс – началось массированное внедрение и освоение новых формальных институтов (политических, экономических и правовых) по образцу тех, что действуют в развитых обществах с устойчивой демократией и эффективной рыночной экономикой. В конечном счете смысл системной трансформации заключается именно в этом – в обновлении формальных "правил игры", регулирующих различные сферы жизнедеятельности общества. Ускоренное внедрение новых институтов обеспечивалось огромными масштабами их "импорта", без которого переходный процесс неизбежно растянулся бы на более длительный период либо вообще был парализован.

Хотелось бы особо подчеркнуть, что импорт институтов вещь вполне заурядная и широко практикуемая. Как свидетельствует история, без него не обходилось ни одно динамично развивавшееся общество. В деле институционального строительства стратегия "опоры на собственные силы" чревата неоправданными издержками. Неизвестно, на какой стадии развития находилось бы человечество, если бы менее успешные группы не перенимали "правил игры", которые довелось открыть более успешным.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.