WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 33 |

— ИЯ тот, кто входит на кухню вгрязных ботинках, испачканных землей

Ирен опять кивнула. Но уже не так радостно.Навер­ное, быстроепонимание искупило мою вину.

— И Я тот,кто упрекает тебя за глубину печали Кто советует тебе все забыть, ктоспрашивает: “Зачем стра­дать, если уже почтили его память” Это Я закапываю могилу так усердно, что песоклетит во все стороны Я наношу обиду словами И значит, это Я пытаюсь встать между тобой и твоейпечалью И, конечно же, это Я преграждаю тебе путь в дверях и заставляю тебя про­глотить пилюлю отпечали

Ирен кивнула, и по ее щекам потекли слезы.Впе­рвые за три годаотчаяния она открыто расплакалась в моем присутствии. Я протянул ей платок. Идостал еще один для себя. Она взяла меня за руку. Мы снова быливместе.

Как случилось, что мы настолько отдалилисьОгля­дываясь назад, японимаю, что произошло грандиозное столкновение чувствительностей: я— экзистенциональныйрационалист, она —печальный романтик. Вероят­нее всего, образование трещины было неизбежным; по-видимому, нашиповеденческие паттерны в трагические минуты были прямо противоположными.Как можно по-хорошемувоспринимать чудовищные события жиз­ни Я верю, что в глубине души Ирен знала, что есть только две,одинаково горькие, стратегии: принять ту или иную форму отречения или жить сневыносимо тре­вожнымосознанием. Не Сервантес ли озвучил эту ди­лемму бессмертным вопросом ДонКихота: “Что бы ты хотел иметь: мудрое безумство или глупоездравомыс­лие”

Я имею убеждение, которое тесно связано смоим те­рапевтическимподходом: я никогда не считал, что тре­вога доводит до сумасшествия илиотречение ведет к здравомыслию. Я очень долго воспринимал отречение как вред,но по возможности часто вызывал его как в те­рапии, так и в личной жизни. Мнеприходилось не толь­коотрекаться от всех личных иллюзий, которые сужали мое поле зрения испособствовали зависимости, но и поощрять подобные поступки моих пациентов. Ябыл убежден, что честная конфронтация с определенной возникающей ситуациеймогла вызвать страх и трепет, но в конечном счете заживляла раны и духовнообогаща­ла. Мойтерапевтический подход, таким образом, вопло­тился в реплике Томаса Харди: “Еслиесть в мире путь к Хорошему, то это точное воплощение Плохого”.

Поэтому с самого начала терапии я говорил сИрен голосом разума. Я поощрял ее заново разбирать со мной события,происходившие вокруг нее во время и после смерти мужа:

—- Как тыузнаешь о его смерти

— Ты будешьс ним, когда он умрет

— Что тыбудешь чувствовать

— Кого тыпозовешь

Тем же способом мы разбирали его похороны. Яго­ворил, что будуприсутствовать на похоронах, и, если ее друзья не задержатся на могиле, пустьбудет уверена, я останусь с ней. Если бы окружающие были слишком на­пуганы ее мрачными мыслями, я бысам с ними погово­рил.Я пытался вывести ужас из ее ночных кошмаров.

Всякий раз, когда она выходила за границырацио­нального, я всеже рассчитывал на ее рассудительность. Например, ее чувство вины за флирт сдругим мужчи­ной. Онасчитала любое свое развлечение предательст­вом по отношению к Джеку. Если онашла с мужчиной на пляж, в ресторан, любое другое место, где ониоднаж­ды бывали сДжеком, она считала себя предательницей, оскверняющей память об их любви. Дажепосещение презентации нового пятновыводителя вызывало в ней чувство вины:“Почему я жива и радуюсь происходяще­му, когда Джек мертв” Она такжепереживала вину за то, что не была хорошей женой. В результатепсихотера­пии она вомногом изменилась: она стала мягче, стала более внимательной и нежной. “Какнесправедливо по отношению к Джеку, — говорила Ирен, — что другому мужчине я смогу датьбольше, чем ему”.

Снова и снова я подвергал сомнению подобныеут­верждения. “Гдесейчас Джек” —спрашивал я. И она всегда отвечала: “Нигде — только в памяти”. В ее памяти и впамяти других. У нее не было никаких религиозных убеждений, и она не настаивалана жизни после смерти. Поэтому я часто надоедал ей уговорами: “Если он несвятой и не видит твоих "поступков, как же ты сможешь причинить ему боль, еслибудешь с другим мужчиной И кроме того, — напоминал я, — Джек перед смертью ясно выразилсвое желание, чтобы ты была счастлива и еще раз вышла замуж. Неужели бы онхотел, чтобы вы с дочерью захлебнулись слезами Даже если бы егосозна­ние все еще существовало, он не ощущал бысебя пре­данным; он былбы рад твоему восстановлению. В лю­бом случае, — закончил я, — независимо от того, сохра­нилось ли сознание Джека или нет,такие понятия, как несправедливость и предательство, не имели бы значе­ния”.

Временами Ирен видела ясные сны, что Джек жив— частый феномен присупружеских утратах, —и, только просыпаясь, осознавала, что это был лишь сон. Иногда она оплакивалаего страдания “там”. Часто после посе­щений кладбища она плакала от“ужасной мысли”, что он заперт в холодном ящике. Она мечтала, что откроетхолодильник — и тамбудет сидеть маленький Джек, с широко раскрытыми глазами, разглядывая ее.Методич­но и неуклонноя переубеждал ее, что его там не было, что он больше не существовал как разумное существо. Я такжестарался переубедить ее в том, что он за ней могнаблюдать. Опыт показывает, что супруг, понесшийтя­желую потерю,ощущает, что его жизнь постоянно нахо­дится под наблюдением.

Ирен твердо держалась за Джека, частоперебирала содержимое ящиков его письменного стола, чтобы най­ти какой-нибудь сувенир, когда ейнеобходимо было по­дарить дочери подарок надень рождения. Она настолько окружила себяматериальными напоминаниями о Дже­ке, что я волновался, как бы она не превратилась однаж­ды в мисс Хэвишем из “Большихнадежд” Диккенса, в женщину, настолько сильно поглощенную горем (еевозлюбленный покинул ее прямо у алтаря), что она го­дами жила в паутине потерянности,никогда не снимая свадебного платья и не убирая свадебный стол. Таким образом,через терапию я убеждал Ирен отречься от прошлого, возродиться к жизни,разорвать связь с Дже­ком: “Сними несколько его фотографий. Измени обста­новку своего дома. Купи новуюкровать. Поезжай в пу­тешествие. Сделай что-нибудь такое, чего до этого еще не делала.Перестань говорить так много о Джеке”.

Но то, что я называл здравым смыслом, Иренопре­деляла как измену.Возрождение к жизни, к которому я ее призывал, по ее мнению, было изменойлюбви, а от­чуждение отсмерти — отречением отлюбви.

Я думал, что я тот рационалист, который ейбыл ну­жен; ейказалось, что я отравляю чистоту ее траура. Я считал, что возвращаю ее к жизни,она — что язастав­ляю ее отречьсяот Джека. Я был убежден, что вдохнов­ляю ее на борьбу с отчаянием, онасчитала, что я само­довольный наблюдатель, созерцающий ее трагедию с безопасногорасстояния.

Я был ошеломлен ее упрямством. Ну почему онане понимала этого Я был крайне удивлен. Почему она не понимала, что Джекпо-настоящему мертв, что его со­знание погасло Что это не ее вина Что она не прокля­та, что она не станет причиной моейсмерти или смерти любого мужчины, которого полюбит Что ей непредоп­ределенопереживать трагедии всю жизнь Что она при­вязана к извращеннымпредставлениям, потому что бо­ится альтернативы: осознать, что живет в мире, которо­му абсолютно безразлично, счастливаона или нет.

Ее ранило мое непонимание: “Ну почему Ирвэтого никак не поймет Почему он не понимает, что стирает память о Джеке,оскверняет мою скорбь могильной гря­зью и оставляет лопату на кухне Почему он не хочет по­нять, что я всего лишь хочусмотреть на могилу Джека из окна Что он приводит меня в бешенство, стараясьвы­рвать его из моегосердца Что бывает время, когда, не­смотря на мою потребность в нем, я готова уйти просто подышатьсвежим воздухом Что я тону, я цепляюсь за обломки моей жизни, а он стараетсярасцепить мои пальцы Почему он не видит, что Джек умер от моей па­губной любви”

Как мне помнится, в тот вечер в моей памятивсплыл образ другой пациентки, с которой я работал несколько десятилетий назад.Всю свою жизнь она была погружена в длительную, неприятную борьбу со своим всеотрица­ющим отцом.Однажды он подвозил ее, когда она, поки­дая дом, отправилась в колледж, и,как всегда, портил поездку своим непрерывным ворчанием оботвратитель­ном,замусоренном потоке вдоль дороги. Ей же с другой стороны виделся прекрасныйчистый, нетронутый ру­чей. Годами позже, после его смерти, ей случилось по­бывать в тех местах снова, и оназаметила, что по обеим сторонам дороги имелось два ручья. “Но в этот раз я вела машину,— печально сказалаона, — и поток,который я увидела с водительского места, был именно таким — безобразным и грязным, каким егоописывал мой отец”.

Все составляющие этого урока — тупик, в который я зашел с Ирен,ее настойчивость в том, чтобы я прочел поэму Фроста, воспоминания, связанные срассказом моей пациентки об автомобильной поездке, — были очень поучительными. Споразительной ясностью я вдруг понял, что для меня настало время внимать,отло­жив в сторону мойличный взгляд на жизнь, перестать навязывать мой стиль и мои убежденияпациентам. На­сталовремя посмотреть из окна Ирен.

 

 

УРОК шестой:

НИКОГДА НЕ ПЫТАЙСЯ УЗНАТЬ, ПО КОМ ЗВОНИТКОЛОКОЛ

 

Однажды, на четвертом году терапии, Иренпришла на встречу с огромным портфелем. Она поставила его на пол, медленнорасстегнула и достала оттуда большой холст, держа его обратной стороной ко мне,чтобы я ни­чего неувидел.

— Я говорилатебе, что посещала курсы рисова­ния —спросила она непривычно игривым тоном.

— Нет, явпервые слышу об этом. Но это здорово.

Я не обиделся, что она сказала об этом какбы между прочим; любой терапевт привыкает к забывчивости па­циентов, когда дело касаетсяпозитивных моментов их жизни. Возможно, непонимание пациентом того, чтоте­рапия ориентированане только на негативное и психо­терапевт хотел бы слышать не только о проблемах, — это лишь недоразумение. Крометого, существуют пациен­ты, зависимые от терапии, предпочитающие скрывать свое позитивноеразвитие, чтобы терапевты не заподо­зрили, что те больше не нуждаются в помощи.

И вот, затаив дыхание, Ирен развернулаполотно.

Предо мной предстал натюрморт: простаядеревянная ваза с лежащими в ней лимоном, апельсином и авокадо. Потрясенный ееизобразительным мастерством, я был разочарован ее выбором объектов, такиходнозначных и бессмысленных. Я надеялся на что-то более уместное в нашейсовместной работе. Но притворился заинтересо­ванным и попытался похвалить ее. Новскоре понял, что это получилось не очень убедительно. На следующей сессии оназаметила:

— В течениеследующих шести месяцев я буду посе­щать занятия по искусству.

— Этопрекрасно. Те же учителя

— Да, те жеучителя, тот же класс.

— Тыговоришь о классе натюрморта

— Ты,конечно, надеялся, что нет. Вообще-то есть кое-что, что ты от меняскрыл.

— Что жеэто — Я началчувствовать себя неуют­но. —Каковы твои догадки

— Вижу, чтозадела тебя, —ухмыльнулась Ирен. —Ты, наверное, никогда не прибегал в своей практике к ответу вопросом навопрос.

— Тебя необманешь, Ирен. Ну хорошо, правда в том, что твоя картина вызвала у меня дваразных чувст­ва.— Здесь я прибегнул кприему, которому всегда обу­чаю студентов: когда два разных чувства приводят тебя к дилемме,наилучший выход из ситуации — выразить свои чувства и дилемму. — Сначала, как я и сказал, явосхитился твоей работой. У меня самого нет никакого художественного таланта, ия очень уважаю работы тако­го уровня. — Я колебался, и Ирен подтолкнула меня:

—Но...

— Но... я...мне настолько приятно, что ты нашла себя в рисовании, что я боялся сказать тебехоть малей­шее словокритики. Но я надеялся, что ты могла бы по­святить свои занятия искусствомчему-нибудь такому, что могло — как бы это лучше сказать — усилить нашу терапию.

—Усилить

— Мненравится, что ты всегда отвечаешь мне, даже если я спрашиваю тебя о том, чтопроисходит в твоей го­лове. Иногда это мысль, но чаще ты описываешь некий мысленныйобраз. С твоей удивительной визуальной ин­туицией я надеялся, что ты сможешьсоединить свое ис­кусство и терапию в какой-нибудь необычной манере. Я не знаю,наверное, я ждал, что картина будет более выразительной, более очищающей,освещающей. Может быть, через свои полотна ты могла бы проработатьпу­гающие тебя моменты.Но натюрморт, хотя и прекрасно исполненный технически, такой... э...безмятежный, он так далек от боли и конфликта.

Видя округлившиеся глаза Ирен, ядобавил:

— Тыспрашивала о моих ощущениях, и я тебе отве­тил. Мне нечего скрывать. По сути,я могу ошибаться, критикуя то, что дает тебе успокоение.

— Ирв, мнекажется, ты не все понимаешь о картине. Ты знаешь, как французы называютнатюрморт Я покачал головой.

—Nature morte.

— Мертваяприрода.

— Правильно.Писать натюрморт — эторазмышлять о смерти и распаде. Когда я рисую фрукт, я наблюдаю, как умираютдень за днем мои модели. Когда я рисую, я нахожусь очень близко к нашейтерапии, зная, что Джек превратился в пыль, уверенная, что смерть существует вовсем живущем.

— Во всем— рискнуля.

Она кивнула.

— В тебе Вомне

— Во всем,-— ответила она,— особенно вомне.

Наконец-то! Я пытался вытянуть из Иренпоследнее Утверждение, или что-то похожее на него, с самого начала нашейработы. Оно означало новый этап в терапии, как я узнал из сна, о котором онарассказала нескольки­минеделями позже.

“Я сижу за столом, похожим на стол вкаком-нибудь министерском кабинете. За ним также сидят и другие, а ты сидишь воглаве. Мы над чем-то работаем — навер­ное,обсуждаем выдачу стипендий. Ты просишь прине­сти тебе какие-то бумаги. Этомаленькая комната, а чтобы дойти до тебя, мне приходится пройти очень близко когромным, от пола до потолка окнам, которые открыты настежь. Я легко могувыпасть из окна и про­сыпаюсь с мыслью: как же ты мог подвергнуть меня такойопасности”

Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 33 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.