WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 33 |

— Мне простокажется, что мы оба уже взрослые. Мне за шестьдесят. Может быть, пора иметьсвои лич­ныесны

— Тебевсегда было стыдно.

— Я этого неговорил. Ты меня не слушаешь!

— Всегдадумал, что я глупая, ничего не понимаю!

— Я не этоговорил, а только то, что ты ничего не знала! Ты...

— Я— что Ну давай,договаривай, раз начал. Я все равно знаю, что ты скажешь.

—Что

— Нет уж,Оуэн, скажи это сам. Если яэто сделаю, ты скажешь, что это не твои слова.

— Ты никогдане слышала меня. Ты говорила о вещах, про которые ничего не знала.

— Слышатьтебя Я не слышала тебя!Скажи, Оуэн, а ты слышал меня Что ты вообще знал обо мне

— Ты права,мама, мы оба были плохими слушателями.

— Не я,Оуэн. Я хорошо слушала и слышала. Каждый вечер, приходя из магазина, я слушалатишину в твоей комнате. Ты не беспокоился подняться мне навстречу и сказать:“Привет”. Ты не спрашивал, трудный ли был у меня день. Как я могла слушать,если ты молчал

— Что-томеня останавливало, между нами была стена.

— СтенаХороший ответ для матери! Стена. Я ее по­строила

— Я толькосказал, что между нами была стена. Я знаю, что отдалился от тебя, но не помнюпочему — это былопятьдесят лет назад, — но все, что ты говорила мне, было похоже назамечание.

— VosЗамечание

— Критику.Мне приходилось держаться от нее по­дальше. Мне и так нелегко было в те годы, чтобы выслу­шивать от тебякритику.

— Тебе былоплохо Все эти годы мы с отцом работа­ли в магазине, чтобы ты могучиться. До поздней ночи! Вспомни, когда ты мне звонил и просил принестичто-нибудь для тебя —карандаши или бумагу... Помнишь Эла Того, которому порезали ножом лицо вовремя ог­рабления

— Конечно, япомню Эла. У него еще был шрам вдоль всего носа.

— Так вот,Эл подходил к телефону и всегда кричал, даже через переполненный магазин:“Король! Звонит Король! Пусть Король сам купит себе карандаши и тет­радки!” Эл ревновал, ведь родителиничего не дали ему. Но он был прав: к тебе относились как к королю. Вка­кое бы время дняили ночи ты не позвонил, я оставляла магазин, полный посетителей, на папу, асама неслась к тебе. Тебе нужны были и марки, и блокноты, и чернила. А позжешариковые ручки. Твоя одежда, измазанная чернилами. Как король. Никакойкритики.

— Ма, мыпросто разговариваем, и это уже хорошо. Давай не будем обвинять друг друга, апостараемся по­нять.Мы можем просто сказать, что мне так казалось. Я знаю, ты говорила хорошие вещипро меня. Но ты ни­когда не говорила их мне самому.

— С тобойбыло не так-то просто разговаривать, Оуэн, и не только мне — всем. Ты все знал. Ты все читал.Скорей всего люди просто боялись тебя. А воз­можно, и меня. Ver veys Ктознает. Но позволь я тебе кое-что скажу, Оуэн. Во-первых, ты тоже никогда него­ворил мне ничегохорошего. Я следила за домом, я гото­вила для тебя. Двадцать лет ты елмою стряпню. И она тебе нравилась, я точно знаю. Спрашиваешь, откуда Вспомнипустые кастрюли и тарелки после еды. Но ты никогда мне ничего не говорил. Ниразу в своей жизни!

Пристыженный, я опускаю голову.

— Во-вторых,ты ничего не говорил обо мне хороше­го и за моей спиной. Но, по крайней мере, ты все это имел, ты знал, что яхвасталась тобой перед другими. Ты стыдился меня, стыдился всегда — и находясь рядом, и за моейспиной. Стыдился моего английского, моего ак­цента. Стыдился того, что я незнала чего-то или гово­рила неправильно. Я знала про твои насмешки и на­смешки твоих друзей: Джулии,Шелли, Джерри. Я слы­шала все! Ну как!

Я еще ниже наклоняю голову.

— Ты никогданичего не упускала, мама.

— Как ямогла узнать, что в твоих книгах Если бы у меня был шанс, если бы я толькомогла пойти в школу, что бы смогла я сделать своей головой! Saychel! В России яне могла ходить в школу, разрешалось учиться только мальчикам.

— Я знаю,мама, знаю. Я знаю, что ты смогла бы то же, что и я, если бы у тебя былшанс.

— Когда мы смамой и отцом приехали сюда, мне было только двадцать. Мне приходилось работатьшесть дней в неделю на швейной фабрике по двенадцать часов в день. С семи утрадо семи вечера, иногда до восьми. Порой нужно было приходить на работу на двачаса раньше — к пяти.Мне приходилось помогать отцу в его газетном ларьке раскрывать газеты. Братьяне были большими помощниками. Саймон ходил в бухгалтер­скую школу, Хайми работалводителем такси — онни­когда не приходилдомой, никогда не приносил денег. Потом я вышла замуж за твоего отца ипереехала в Ва­шингтон, где до старости работала с ним бок о бок в ма­газине по двенадцать часов всутки, а затем убирала дом и готовила еду. Появилась Джин, которая никогда неогорчала меня. Потом появился ты. Ты был не таким простым. Но я не переставалаработать. Ты видел меня, ты помнишь! Ты слышал, как я бегала вверх и вниз полестнице. Ну что, я вру

— Ты права,мама.

— И все этигоды, пока были живы Буба и Зейда, я поддерживала их. У них ничего не было— лишь не­сколько пенни, которые, оставил имотец. Через некото­роевремя мы открыли для Зейды кондитерский мага­зин, но он не мог работать, ондолжен был молиться. Ты помнишь Зейда

Я киваю. Смутные воспоминания. Мне,наверное, было четыре или пять... квартирка в Бронксе, пахнущая мылом... еще мыкидали цыплятам во дворе хлебные крошки и шарики из фольги с высоты пятогоэтажа... мой дед, весь в черном, с седой бородой, его руки и лоб в черныхлентах, шепот молящихся. Мы не понимали его слов (он говорил только на идише),но он сильно трепал меня по щеке. Все остальные — Буба, мама, тетя Лена— работающие,бегающие вверх и вниз по лестни­цам магазина целый день, упаковывая и распаковывая, готовя еду,убирая цыплячьи перья, рыбью чешую, вы­тирая пыль. Но Зейда и пальцем нешевелил. Просто сидел и читал, как король.

— Каждыймесяц, — продолжаламама, — я садилась напоезд и везла им деньги в Нью-Йорк. А потом, когда Бубу поместили в домпрестарелых, я платила за нее и навещала ее два раза в месяц. Помнишь, я как-тобрала тебя с собой. Кто еще помогал Да никто! Твой дядя Саймон мог наведатьсяк ней пару раз и привести баноч­ку газировки, а потом все свое посещение я только и слушала, что обаночке, которую привез Саймон. Даже ослепнув, она не выпускала пустую банку изсвоих рук. Я помогала не только Бубе, всем: моим братьям, Саймону и Хайми, моейсестре, Лене, тете Ханне, твоему дяде Эби, которого я привезла из России,— всем, вся семьякормилась от продаж в бакалейной лавке. И никто не помогал мне — никто! Никто даже не благодарилменя!

Глубоко вздохнув, я произношу:

— Спасиботебе, мама, спасибо. — Это не так трудно. Так почему же мне понадобилось пятьдесят лет,чтобы сказать эти слова Я беру ее за руку (может быть, впе­рвые), чуть выше локтя, и чувствуюнежность и тепло, похожее на тепло теста кихелах перед выпечкой. — Я помню, как ты рассказывала мнеи Джин о газировке, которую привозил дядя Саймон. Наверное, тебе было оченьтрудно!

— Трудно!О чем ты говоришь! Иногда она выпивала его газировку с моим кихелах, а ты жепомнишь, что за работа приготовить его, и все равно говорила только о егогостинце.

— Мывпервые разговариваем, мама. Мы всегда именно этого и хотели. Может быть,поэтому ты не ухо­дишьиз моих мыслей и снов. Может быть, теперь я из­менюсь.

— Какизменишься

— Я станусамим собой, начну жить теми целями и делами, мысль о которых я всегдалелеял.

— Ты хочешьизбавиться от меня

— Ну, непо-плохому. Я просто хочу, чтобы ты отдо­хнула.

— Отдых Тыкогда-нибудь видел, чтобы я отдыхала Папа каждый день находил время подремать,а меня ты видел дремлющей

— Мнекажется, тебе нужно найти свою цель в жиз­ни — не это, — говорю я, указывая на ее сумку,— не мои книги. И уменя должна быть своя цель в жизни.

— Но я жетебе только что все объяснила, — говорит она, перекидывая сумку на другую руку, подальше от меня.— Это не толькотвои книги, это еще имои книги!

Внезапно ее рука становится холодной, и явыпус­каюее.

— Чтозначит, я должна иметь свою цель в жизни — продолжает она. — Эти книги и есть цель моей жизни. Я работаладля тебя и для них, всю свою жизнь я работа­ла на эти книги. — Она достает из сумки еще две моикниги. Я съеживаюсь при мысли, что она покажет их людям, стоящим вокругнас.

— Но ты непонимаешь. Ты заслужила независимость от других. Это то, что значит бытьличностью, и об этом я пишу в своих книгах. Такими мне хотелось бы видеть моихдетей, всех детей —свободными.

— Vosmeinen —свободными

—Свободными или освобожденными. Я тебе не при­надлежу, мама. Например, каждыйчеловек в мире со­вершенно один. Конечно же, это трудно, но так должно быть, и сэтим надо смириться. И поэтому я хочу иметь свои мысли и сны. И у тебя должныбыть свои, мама. Покинь мои сны.

Ее лицо становится серьезным, она отступаетна шаг. Я продолжаю говорить:

— Я люблютебя, но хочу добра и тебе и мне. Ты должна понять.

— Оуэн, тыопять думаешь, что я ничего не понимаю, а ты понимаешь все. Я также изучаю ижизнь, а теперь и смерть; о смерти я знаю, поверь, намного больше, чем ты. Также как и об одиночестве.

— Но, мама,ты же не остаешься одна, ты со мной. Ты не покидаешь меня, блуждая в моихмыслях и снах.

— Да нетже, сынок.

“Сынок”. Я не слышал этого обращения вотуже пятьдесят лет и забыл, что так звали меня мой отец и она.

— Естьвещи, которые ты не понимаешь, которые ты перевернул с ног на голову. У тебяесть сон, в котором ты видишь меня, стоящей в толпе. Я смотрю, как ты едешь ввагончике и машешь мне рукой, зовешь и спра­шиваешь про своюжизнь.

— Я помнюсвой сон, мама. С него все началось.

—Твой сон Как раз об этом яи хочу тебе сказать. Ты ошибаешься, Оуэн, это не твой сон. Это и мой сон, сынок. У матерей тоже естьправо на сны.

Глава 2. Странствия сПаулой.

Изучая медицину, я постигал искусствонаблюдения, выслушивания и прикосновения. Я рассматривал ярко-красные глотки,вздутые барабанные перепонки, извивающиеся артерии сетчатки. Я слушал шумы всерд­це, журчаньекишечника, какофонию хрипов в легких. Я дотрагивался до скользящих краевселезенки и пече­ни,ощущал напряженность кисты яичников и мрамор­ную твердь ракапростаты.

Изучение пациентов было делом медицинскогокол­леджа. В высшейшколе пришло понимание того, как можно учиться у них. Скорее всего это началосьс про­фессора ДжонаУайтхорна, который говорил: “Слушайте своих пациентов, позвольте им учить вас.Чтобы стать мудрее, вы должны напоминать студента”. В его словах было больше,чем банальная истина о том, что врач, умеющий хорошо слушать, узнает оченьмного о своем пациенте. Это буквально означало то, что пациент учитнас.

Джон Уайтхорн был незаурядным председателемот­деления психиатрииДжона Хопкинса в течение тридца­ти лет. Официальный, неуклюжий, но изысканный, с блестящим краемпривередливо подстриженных полуме­сяцем седых волос, он носил позолоченные очки, и в нем не было ниодной лишней черты —ни единой мор­щинки налице, ни единой складки на коричневом кос­тюме, который он надевал каждыйдень в течение мно­гихлет (мы подсчитали, что в его гардеробе было, по крайней мере, два или триподобных костюма). И никаких лишних эмоций — когда он читал лекции, двигалисьлишь его губы, все остальное — лицо, шея, руки — оста­валось удивительно неподвижным.

В течение третьего года обучения я и ещепять моих сокурсников каждый четверг делали обходы вместе с докторомУайтхорном. Традиционно перед этим мы за­втракали в его кабинете,отделанном дубом. Пища была простой и неизменной; бутерброды с тунцом, холодноефиле и холодный пирог с крабами, вслед за которыми шли фруктовый салат иореховый торт. Все накрывалось с восточным изяществом; льняные скатерти,блестящие серебряные подносы, фарфор и слоновая кость. Беседа была долгой инеторопливой. Всех нас ждали требующие внимания пациенты, но мы не прерывалидоктора Уайт­хорна. Вконце концов, даже я, самый неусидчивый из всех, научился с пользой проводитьэто время. В эти два часа у нас была редкая возможность задаватьпрофессо­ру любыевопросы. Я спрашивал его о причинах разви­тия паранойи, ответственностиврача за самоубийство, различии между терапевтическими изменениями иде­терминизмом. Егоответы были исчерпывающие, но он явно предпочитал другие темы для разговоров:точность персидских лучников, сравнение качества греческого и испанскогомрамора, фатальные ошибки в битве при Геттисберге, его усовершенствованнаяпериодическая система (по первому образованию он был химиком).

После завтрака доктор Уайтхорн проводилтерапев­тическиесессии, за которыми мы молча наблюдали. Трудно было предсказать, сколькопродлится та или иная из них. Некоторые длились пятнадцать минут,дру­гие продолжалисьпо два-три часа. Я отчетливо помню, как это происходило летом. Прохладныйполумрак ка­бинета,оранжево-зеленые шторы, защищающие от бес­пощадного балтиморского солнца,ветки магнолии с кудрявыми цветами, заглядывающие в окно. Из углово­го окна я видел только крайтеннисного корта. Господи, как меня тянуло сыграть! Я мечтал об этом, пока тенинепреклонно ложились на корт. И только когда сумерки полностью скрывалипоследние очертания, я, оставив всякую надежду, полностью посвящал своевнимание доктору Уайтхорну.

Он делал все неспешно. Его ничего так неинтересо­вало, какпрофессия и увлечения его пациента. Одну не­делю он мог поощрять многочасовойрассказ южноаме­риканского плантатора о посадках кофе, на следующей неделепрофессор мог обсуждать неудачи Испанской Армады. Можно было подумать, что егопервоочередной задачей было выяснение связи между высотой и качест­вом кофе или политических мотивовИспанской Арма­ды. Ноон поразительно тонко менял течение беседы в сторону более личной сферы. Менявсегда удивляло то, как подозрительный, параноидального склада человек внезапноначинал откровенно говорить о себе и своем внутреннем мире.

Позволяя пациенту учить себя, докторУайтхорн ус­танавливалнепосредственную связь не столько с болез­нью пациента, сколько с еголичностью. Его тактикане­изменно повышала иотношение пациента к самому се­бе, и желание к самораскрытию.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 33 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.