WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 43 |

— Позвольтемне перебить Вас до того, как Вы наговорите еще больше неправды и у Васвырастет нос, как у Пиноккио. — Каза­лось, мое замешательство забавляет Бетти. — Я Вам намекну. Пом­ните, я была в той же группе, чтои Карлос, и мы часто болтали о Вас после сеанса.

О-хо-хо, теперь я убедился, что менязагнали в угол. Я не пре­дусмотрел этого. Карлос, страдавший неизлечимым раком, был такодинок, его все избегали, и я решил поддержать его, изменив сво­ей привычке не дотрагиваться допациентов. Я пожимал ему руку в начале и в конце каждого сеанса и обычно, когдаон покидал мой кабинет, клал ему руку на плечо. Однажды, когда ему сообщили,что болезнь распространилась на мозг, он зарыдал, и я обнял его.

Я не знал, что сказать. Я не мог объяснитьБетти, что случай Карлоса был особым, что он больше других в этом нуждался. Богсвидетель: она тоже в этом нуждалась. Я почувствовал, что крас­нею. Мне оставалось толькосдаться.

— Да, Вынащупали одно из моих слабых мест! Это правда — или, точнее, было правдой,— что когда мы началивстречаться, Ваше тело было мне неприятно.

— Знаю,знаю. Оно не было слишком стройным.

— Скажите,Бетти, зная это —видя, что я не смотрю на Вас или чувствую себя неуютно с Вами, — почему Вы остались Почему Вы небросили ходить ко мне и не нашли кого-нибудь другого Вокруг полно терапевтов.(Я не придумал ничего лучше, чем задать этот вопрос, чтобы скрыть своюнеловкость.)

— Ну, ямогу назвать по крайней мере две причины. Во-первых, вспомните, что я привыклак этому. Я как бы и не ожидала ничего другого. Все так относятся ко мне. Людиненавидят мой внешний вид. Никто никогда не дотрагивается до меня. Поэтому я была удив­лена — помните — когда мой парикмахер сделал мнемассаж го­ловы. И,хотя Вы на меня и не смотрели, Вы, по крайней мере, интересовались тем, что яговорила, — вернее,Вы интересовались тем, что я могла бы сказать, если бы перестала Вас развлекать. Это в самом делепомогло мне. К тому же Вы не засыпали. Это был прогресс по сравнению с докторомФабером.

— Высказали, было две причины.

— Втораяпричина в том, что я могла понять Ваши чувства. Мы с Вами очень похожи— по крайней мере, водном отношении. Помните, как Вы советовали мне вступить в Анонимные ОбжорыПознакомиться с другими полными людьми, найти друзей, ходить насвидания

— Да, япомню. Вы ответили, что ненавидите группы.

— Да, этоправда. Я действительно ненавижу группы. Но это не вся правда. Настоящаяпричина в том, что я невыношу толстых. Меня от них тошнит. Я не хочу, чтобы меня видели среди них. Какже я могу осуждать Вас за подобные чувства

Когда часы показали, что мы должнызаканчивать, мы сидели, как громом пораженные. Наши признания потрясли меня, имне тяжело было прощаться. Мне не хотелось расставаться с Бетти. Я хотелпродолжать беседовать с ней, продолжать узнавать ее.

Она собралась уходить, и я протянул ей руку— оберуки.

— О нет,нет! Я хочу, чтобы Вы меня обняли! Только так Вы можете заслужитьпрощение!

Когда мы обнялись, я с удивлениемобнаружил, что мне удалось обхватить ее руками.

4. "Не тот ребенок".

Несколько лет назад, во время подготовкиисследовательского проекта по изучению утраты, я поместил маленькую заметку вме­стной газете,которая заканчивалась следующим объявлением:

"На первом, предварительном этапеисследования док­торЯлом хотел бы побеседовать с людьми, которым не удалось справиться со своимгорем. Прошу добровольцев, готовых дать интервью, позвонить по тел.555-63-52".

Из тридцати пяти человек, откликнувшихся наобъявление, Пенни была первой. Она сказала моей секретарше, что ей тридцатьвосемь лет, она разведена, что четыре года назад она потеряла свою дочь и ейнеобходимо немедленно со мной поговорить. Хотя она работала по шестьдесят часовв неделю водителем такси, она под­черкнула, что сможет прийти для беседы в любое время дня иночи.

Через двадцать четыре часа она сиделанапротив меня. Крупная, сильная женщина с обветренным и изможденным лицом инезави­симым видом.Она производила впечатление очень упрямой, напом­нив мне несгибаемую звезду 30-хгодов Марджори Мэйн, сейчас уже давно умершую.

Тот факт, что Пенни переживала кризис (покрайней мере, она так утверждала), поставил меня перед дилеммой. Я не моглечить ее; у меня не было свободных часов, чтобы принимать еще одну пациентку.Каждая свободная минута моего времени была посвя­щена завершению исследовательскогопроекта, срок сдачи отчета по которому неуклонно приближался. В то время этобыло самым неотложным делом моей жизни; именно поэтому я и искалдобро­вольцев спомощью объявления. Кроме того, поскольку я уходил в трехмесячный отпуск, этобыло неподходящее время для начала курса психотерапии.

Чтобы избежать недоразумений, я решил, чтолучше всего сра­зувыяснить вопрос с терапией — прежде чем углубляться в проб­лемы Пенни и даже прежде чемвыяснять, почему через четыре года после смерти дочери ей необходимо быловстретиться со мной не­медленно.

Поэтому я начал со слов благодарности зато, что она вызвалась поговорить со мной в течение двух часов о своем горе. Япредуп­редил ее, чтопрежде чем она согласится продолжать, ей следует знать, что этоисследовательское, а не терапевтическое интервью. Я даже добавил, что, хотя исуществует шанс, что наш разговор будет ей полезен, возможно также, что онвызовет временное обострение. Однако, если я увижу, что терапия действительно необходима, я буду радпомочь ей подыскать терапевта.

Я остановился и посмотрел на Пенни. Я былочень доволен своими словами: я обезопасил себя и говорил достаточно ясно,чтобы предотвратить любые недоразумения.

Пенни кивнула. Она поднялась со стула. Намгновение я встре­вожился, решив, что она собралась уходить. Но Пенни просторас­правила своюдлинную джинсовую юбку, снова села и спросила, нельзя ли закурить. Я протянулей пепельницу, она закурила и начала сильным глубоким голосом:

— Хорошо,мне нужно поговорить, но я не могу позволить себе терапию. Я стеснена всредствах. Я уже посещала двух дешевых терапевтов — один из них был еще студентом— в государственнойклинике. Но они боялись меня. Никто не хочет говорить о смерти ребенка. Когдамне было восемнадцать лет, я ходила к женщине-консультанту в наркологическуюклинику, которая сама была быв­шей алкоголичкой, — она была хорошим консультантом, задавала верные вопросы. Можетбыть, мне нужен бедняга, потерявший ребенка. А, может быть, настоящийспециалист. Я питаю большое уважение к Стэнфордскому университету. Вот почему яподпрыг­нула, увидевобъявление в газете. Я всегда думала, что моя дочь училась бы в Стэнфорде— если бы осталасьжива.

Она смотрела прямо на меня и говориларезко. Я люблю резких женщин, и ее стиль мне понравился. Я заметил, что и самстал говорить немного резче.

— Я помогуВам говорить. И я могу задавать болезненные воп­росы. Но я не намерен потомсобирать Вас по кусочкам.

— Я Васпоняла. Помогите мне только начать. Я сама о себе позабочусь. С десяти лет ябыла самостоятельным ребенком и ходила со своим ключом.

— О 'кей,начните с того, почему Вы хотели видеть меня немед­ленно. Моей секретарше показалось,что Вы в отчаянии. Что слу­чилось

— Несколькодней назад, когда я ехала домой с работы, — я за­канчиваю примерно в час ночи— у меня произошлопомрачение рассудка. Когда я очнулась, я ехала по встречной полосе и ревела,как раненный зверь. Если бы навстречу попался какой-нибудь тран­спорт, меня бы здесь небыло.

Вот так мы начали. Меня смутил образженщины, ревущей, как раненный зверь, и я не мог сразу отделаться от него.Затем я на­чалзадавать вопросы. Дочь Пенни, Крисси, заболела редкой фор­мой лейкемии в девять лет и умерлачетыре года спустя, за день до своего тринадцатилетия. В течение этих четырехлет Крисси пы­таласьпосещать школу, но почти половину всего времени была прикована к постели иложилась в больницу каждые три или че­тыре месяца.

Как само заболевание, так и его лечениебыли крайне мучитель­ны. За четыре года болезни она перенесла множество курсовхимио­терапии, которыепродлевали ей жизнь, но ослабляли и уродовали ее. Крисси сделали больше дюжиныпункций и столько перелива­ний крови, что в конце концов не осталось ни одной нормальнойвены. В последний год жизни врачи поставили ей постоянный внутривенный катетер,чтобы было легче контролировать состав ее крови.

Ее смерть была ужасной — я не могу себе представить,насколько ужасной, сказала Пенни. В этот момент она начала плакать.Вер­ный данномуобещанию задавать болезненные вопросы, я заставил ее рассказать, как ужаснабыла смерть Крисси.

Пенни хотела, чтобы я помог ей начать, и,по чистой случай­ности, мой вопрос вызвал поток чувств. (Позже я убедился, чтопричинил бы Пенни боль в любом случае, с чего бы ни начал.) В конце концовКрисси умерла от пневмонии; ее сердце и легкие не справились: она не могладышать и захлебнулась собственным гноем.

Самое ужасное, сказала мне Пенни сквозьслезы, что она не может вспомнить смерть дочери: последние часы жизни Криссивыпали из ее сознания. Она помнит только, как собиралась в тот вечер лечь спатьрядом с дочерью (во время госпитализации Крисси Пенни спала на кушетке рядом сее постелью), а много позже — как сидела у изголовья кровати Крисси, обнимая свою мертвуюдочь.

Пенни начала говорить о своей вине. Еепреследовала навязчи­вая мысль о том, как она вела себя во время смерти Крисси. Она немогла себе простить. Ее голос стал громким, а тон — самообви­няющим. Она говорила как прокурор,пытающийся убедить меня учужой виновности.

— Можетепредставить, —восклицала она, — ядаже не могу вспомнить, когда, я не могу вспомнить, как я узнала, что моя Крис­си умерла!

Она была уверена и вскоре убедила меня всвоей правоте, что вина за это постыдное поведение и была причиной, по которойона не могла отпустить Крисси, по которой ее горе было законсерви­ровано на четыре года.

Я был вынужден придерживаться своейисследовательской за­дачи: узнать как можно больше о хроническом чувстве утраты исоставить исследовательский протокол нашего интервью. Несмот­ря на это, возможно, из-за еебольшой потребности в терапии, я обнаружил, что соскальзываю в терапевтическийстиль. Посколь­кучувство вины казалось основной проблемой, я решил за остав­шееся время выяснить как можнобольше о чувстве вины Пенни.

— Виновны вчем — спросил я.— Каковы обвиненияГлавное, в чем она себя обвиняла, — это что она не присутствова­ла в полной мере рядом с Крисси.Она играла, как она выразилась, во множество воображаемых игр. Она никогда неразрешала себе поверить в то, что Крисси умрет. Даже когда доктор сказал ей,что ее дочь чудом до сих пор жива, даже когда он абсолютно ясно дал ей понять,что от этой болезни не выздоравливают и что Крисси осталось жить совсемнемного, Пенни отказывалась верить, что Крисси не поправится. Она была вне себяот ярости, когда доктор назвал ее последнюю пневмонию благословением, которомуне нуж­нопротивиться.

Фактически даже сейчас, четыре года спустя,она не приняла смерть Крисси. Только неделю назад она "очнулась" у прилавкааптеки с подарком для Крисси в руке — плюшевой игрушкой. Однажды вовремя нашего с ней разговора она сказала, что Крис­си "исполнится" семнадцать вследующем месяце, а не "исполни­лось бы".

— Разве этотакое уж преступление — спросил я. — Разве на­деяться — это преступление Какая мать хотела бы верить в то, что ееребенок умрет

Пенни ответила, что действовала так не излюбви к Крисси, а из эгоизма. Каким образом Она никогда не помогала Криссиговорить о ее страхах и чувствах. Как могла Крисси говорить о смерти с матерью,которая притворялась, что этого не случится Сле­довательно, Крисси вынуждена былаоставаться одна со своими мыслями. Какая польза в том, что она спала рядом сдочерью На самом деле она не была с ней рядом. Самое страшное, что можетслучиться с человеком, — это умереть в одиночестве, и именно так она позволила умеретьсвоей дочери.

Затем Пенни призналась мне, что глубоковерит в реинкарнацию. Эта вера возникла давно, когда она, бедная униженная,де­вочка-подросток,сильно страдала оттого, что оказалась обманута жизнью, и единственным утешениемдля нее стала мысль, что ей выпадет еще один шанс. Пенни знала, что в следующейжизни будет удачливее — возможно, богаче. Она знала также, что и у Крисси будет другая— более здоровая исчастливая жизнь.

Однако она не помогла Крисси умереть.Фактически Пенни была убеждена, что именно поее вине Крисси умирала так долго. Ради своей материКрисси оставалась здесь, продлевая свою боль и не получая облегчения. ХотяПенни не помнила последних часов жизни Крисси, она была уверена, чтоне сказала ей то, чтодолжна была сказать: "Иди!Иди! Пришло время тебе уходить. Тебе боль­ше не нужно оставаться здесь радименя".

Один из моих сыновей в то время былподростком, и, пока она говорила, я начал думать о нем. Смог бы я сделать это,отпустить его, помочь ему умереть, сказать ему: "Иди! Пришло времяухо­дить" Его сияющеелицо встало у меня перед глазами, и мной овладел приступ невыразимогоужаса.

"Нет!" — сказал я себе, встряхнувшись.Утонуть в эмоциях —это как раз то, что позволяли себе другие терапевты, которые не смогли ейпомочь. Я понимал, что для того, чтобы работать с Пен­ни, я должен был привязать себя кмачте разума.

— Итак,насколько я понял, Вы говорите, что чувствуете себя виноватой по двум основнымпричинам. Во-первых,потому, что Вы не помогли Крисси поговорить о смерти, и, во-вторых, потому, что Вы слишком долгоне отпускали ее.

Пенни кивнула, отрезвленная моиманалитическим тоном, и перестала плакать.

Ничто не создает лучше ощущенияпсевдобезопасности в пси­хотерапии, чем сухое резюме, особенно содержащее переченьпун­ктов. Мои словаободрили меня самого: проблема внезапно пока­залась более ясной, знакомой игораздо более разрешимой. Хотя мне не приходилось раньше работать с родителями,потерявшими ребенка, мне показалось, что я могу помочь ей, поскольку большаячасть ее горя сводилась к чувству вины. А с этим чувством я был давно знакомкак лично, так и профессионально.

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 43 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.