WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 |

Во-вторых, поверх государственных границ возникают сложные региональные - а иногда и трансрегиональные - системы этнокультурных и этнорелигиозных связей. Их пока невозможно игнорировать. Это стало особенно ясно в ходе югославской войны. Иметь дело с сербами означает иметь дело с Россией, которая вдруг вспомнила о прошловековой идее славянско-православной солидарности. Идея эта сама по себе достаточно экзотическая, да и братья-славяне далеко не всегда демонстрировали ответные чувства к России - распад Восточного блока выявил это во всей неприглядной очевидности. Но, как бы то ни было, фантом панславизма информационно взят на вооружение Россией, и с этим приходится считаться. Более того, вооруженные акции против боснийских и краинских сербов Россия склонна воспринимать как некий оскорбительный намек, как наплевательское отношение к ослабшему колоссу, и уж только потом - как отвратительное избиение мирного населения.

Таким образом, в-третьих и в-главных, контролю над нестабильными регионами мешают существенные распри между возможными контролерами, неудовлетворенные амбиции вершителей мировых судеб. Не исключено, что драка между миротворцами в один прекрасный миг может заслонить собою тот конфликт, ради которого они пришли в какую-нибудь маленькую, доедаемую межплеменными войнами страну.

Чувство безопасности.

Это чувство, весьма деликатная и трудноуловимая материя, в последнее время начинает играть все большую роль как фактор, объясняющий поведение и отдельных этнических групп, и целых наций, и даже больших расово-культурных и цивилизационных объединений. Вообще чувство безопасности - это сильнейший мотив национального поведения. Оно обусловлено не только прямой и явной угрозой, но, в немалой степени, общей ситуацией в регионе и в мире - теми "косвенными агрессиями", о которых говорилось только что.

В блоковый период чувство безопасности принадлежало блоку в целом и проявлялось в виде соответствующих внешнеполитических идеологий - "атлантической солидарности" стран НАТО и "социалистического интернационализма" стран Варшавского пакта. (Разумеется, это лишь общая картина - у Франции была особая позиция в НАТО, у Румынии - в соцлагере; европейцы жаловались на американский диктат, "братские социалистические страны" - на советский). Страны, непосредственно не включенные в эти союзы, ориентировались либо на демократическую, либо на коммунистическую мировую систему. Третий мир, оказавшись полем конкуренции этих двух систем, также разбивался на две более или менее четко прорисованные части. Национальные концепции безопасности, при всем множестве их различий, в целом вписывались в единые рамки блокового восприятия безопасности.

Но теперь единые блоковые представления о безопасности рассыпались на множество частных концепций. Если бы речь шла только и исключительно об отдельных странах, это было бы еще полбеды. Эти частные концепции в принципе можно было бы сбалансировать в рамках традиционных представлений о государственном суверенитете и о государстве как едином субъекте мировой политики.

Однако сейчас собственным чувством безопасности обладает практически каждая этническая, этнокультурная, религиозная, и вообще каждая коммунальная группа. Даже духовные общности высокого ранга (Запад, Ислам и т.п.) так или иначе заявляют о собственном чувстве безопасности. Все эти реальные и фантомные субъекты образуют весьма сложные и непостоянные союзы - столь же сложны возникающие внутри этих союзов ансамбли частных концепций безопасности. Часто они в принципе не могут сложиться в сколько-нибудь единую, непротиворечивую и стабильную систему национальной безопасности.

Яркий пример - ситуация в Грузии. Разумеется, Эдуард Шеварднадзе, говоря об агрессии меньшинств, прежде всего, имел в виду свою страну, чей суверенитет находится под угрозой (если вообще существует) в связи с фактическим отделением Абхазии и сепаратистским движением в Южной Осетии.

Таким образом, безопасность Грузии превращается в безопасность для этнических грузин. У Абхазии и Южной Осетии собственное видение своей безопасности. Для Южной Осетии это присоединение к Северной Осетии. Для Абхазии - либо вхождение в Российскую Федерацию, либо присоединение к проектируемой Кавказской Конфедерации, либо - как максимально возможный компромисс - федерализация Грузии. Не исключено, что в некий решающий момент грузино-абхазского урегулирования станет окончательно ясно, что каждая из этих концепций выражает интересы определенных военно-политических группировок, имеющих различные связи с российскими силовыми структурами.

Нельзя игнорировать также проблему звиадистов. Их движение в целом подавлено. Звиада Гамсахурдиа нет в живых, но нельзя утверждать, что Западная Грузия целиком поддерживает режим Шеварднадзе. Для звиадистов чувство безопасности заключается в укреплении жесткого националистического и антироссийского режима, который пытался установить их свергнутый и погибший (убитый покончивший с собой) лидер. Шеварднадзе более реалистичен - несмотря на все его проклятия по адресу режима Ардзинбы и стенания по поводу того, что Грузию поставили на колени, заставив войти в СНГ. Но и в руководстве Грузии тоже нет единства. Лидеры крупных военно-политических группировок сыграли огромную роль в приходе Шеварднадзе к власти - но они обладают собственным взглядом на безопасность Грузии. Отсюда бесконечные разборки Шеварднадзе с бывшими союзниками, едва не стоившие ему жизни в сентябре 1995 года.

В связи с ситуацией в Грузии нельзя забывать еще один важный момент. Осуждая агрессию меньшинств, Шеварднадзе, по существу, применяет двойной стандарт. Ведь грузинский народ тоже был меньшинством внутри Советского Союза и ранее - внутри Российской империи. Таким образом, отделение Грузии несло в себе угрозу "общесоюзной", "общеимперской", а значит, говоря грубо и откровенно, славянской безопасности.

Если мы отбросить всю чехарду причин, следствий и моральных оценок, то останется сухая констатация факта - нынешнее развитие событий на Кавказе, во многом обусловленное отделением Грузии, несет в себе угрозу безопасности другим странам. Поэтому, например, Россия вынуждена увеличить количество войск и боевой техники в этом регионе. Но тем самым нарушается Договор об обычных вооружениях в Европе, в части так называемых "фланговых ограничений" (речь идет об ограничении вооружений, как назло, именно в этом беспокойном месте). Но это, естественно, задевает чувство безопасности Турции, которая представляет южный фланг НАТО.

Итак, на примере Грузии хорошо видна динамика распада общей концепции безопасности - а значит, и общей ее системы. Распад суверенитета сопровождается появлением множества конкурирующих концепций безопасности внутри одной страны. Каждая группа выходит на политическую арену со своим собственным чувством безопасности - иногда она и выходит на Божий свет только затем, чтобы агрессивно заявить об этом. Групповые (этнические, религиозные, корпоративные и т.п.) концепции безопасности пересекают государственные границы, и в результате в регионе складываются сложные "ансамбли безопасности". Эти ансамбли чрезвычайно динамичны и негармоничны - по сути дела, это настоящие "ансамбли опасности". Собственно говоря, и само чувство безопасности проявляется негативно - как стремление устранить ощущение угрозы. А это, в свою очередь, требует соответствующего информационного обеспечения при реализации намеченных стратегических и тактических планов.

Изменились и сами объекты, с которыми связано чувство безопасности (или ощущение опасности). В эпоху блокового противостояния это было ощущение угрозы существованию огромного политического сообщества, с которым личность фактически связывала свою судьбу. Эта угроза исходила от столь же громадного обобщенного противника (от "коммунистической опасности" или, соответственно, "мирового империализма"). Сейчас это чувство связано прежде всего с соседними этническими и религиозными группами. Реже - с более абстрактными символами, такими, как "американское господство", "имперские амбиции России", "исламский фундаментализм", "расползание ядерного оружия". Впрочем, и в этих случаях часто имеются в виду вполне конкретные субъекты, хотя, по сути, каждой из заинтересованных сторон ведется активная информационная война.

Итак, блоковая система безопасности распалась. Но возникшие на ее месте несбалансированные "ансамбли безопасности" теперь разрушают новые независимые государства, что, в свою очередь, вызывает новые угрозы.

Национальный интерес.

В мире осталось не так уж много счастливых стран, которые пока еще этнокультурно однородны (например, Германия), либо пока еще обладают мощной общенациональной идентичностью (например, США). Только в этом случае государство выступает как единство территории, населения и политической власти. И только в этом случае можно всерьез говорить о едином национальном интересе или об иерархии национальных интересов - экзистенциальных, витальных, стратегических, тактических (по классификации Ч.Фримена).

На большей части посткоммунистического и постколониального ареала государства представляют собой поле конкурирующих субъектов, причем это пространство конкуренции не ограничено масштабами страны, а представляет собой неотторжимую часть регионального ансамбля, включая противоборство в информационной сфере.

Законные правительства уже не являются единственными выразителями национального интереса. Иногда они даже не являются наиболее значительными представителями своих наций. Некоторые влиятельные группы имеют свои интересы в регионах, охваченных гражданской войной. Эти интересы несовместимы ни с установлением мира, ни с национальными интересами вовлеченных стран. Однако эти группы способны эффективно воздействовать на принятие политических решений. Можно подумать, что речь идет об армии и о военно-промышленном комплексе - но это не так. Вернее, не совсем так. И армия, и ВПК - эти монолиты коммунизма - распались вместе с СССР и превратились в сложный конгломерат враждующих военно-коммерческих группировок. "Кому война, а кому мать родная".

"Неклассические" субъекты мировой политики активизируются все сильнее, и они уже фактически признаются правительствами многих весьма стабильных государств - тех государств, где пока не возникает проблема распада нации на конкурирующие группы.

Возникает довольно интересный парадокс - некое стабильное сильное государство, желая вести миротворческую политику в неких отдаленных "горячих точках", усаживает за стол переговоров и законное правительство, и вождей сепаратистов, лидеров враждующих группировок, мятежных полевых командиров. Прекратить насилие путем переговоров - замечательно. Но тем самым мятежники, сепаратисты и террористы становятся полноправными участниками политического процесса. Это их существенно взбадривает.

Более того. Политическое признание подобных групп воодушевляет сепаратистов и военно-политических диссидентов в тех самых стабильных сильных государствах, где "балканский вариант", кажется, невозможен в принципе. И все же, все же... Белые и черные расисты в США уже требуют территориальной автономии для своих общин. Вряд ли в обозримом будущем их лидеры сумеют организовать какой-нибудь сговор в Йеллоустонском парке (вроде нашей Беловежской пущи). Но семя брошено. Если можно признать Караджича и Дудаева, отчего не признать Луиса Фаррахана (черна "Нация Ислама") и Нормана Олсона (белое "Мичиганское Ополчение")

Итак, национальный интерес рассыпается. Мало того, что он не един. Он уже не является ни суммой, ни балансом, ни даже компромиссом групповых интересов внутри нации или в рамках региона. Речь может идти только об ансамбле интересов, то есть об их конкурентном сосуществовании. Практически любой субъект - незначительный или даже нелегальный - может найти положительный отклик в какой-то точке широкого спектра субъектов, действующих в данном регионе. Такие "короткие замыкания" немедленно реорганизуют весь ансамбль интересов, и прежняя ситуация в значительной мере девальвируется. Такова ситуация на Кавказе и в Центральной Азии. Местные лидеры становятся то "вождями народа", то "ставленниками Империи", то "командирами бандформирований", то "эмиссарами зарубежных центров" и снова движутся по этому замкнутому маршруту.

Распад единого национального интереса делает национальную политику фрагментарной и несогласованной. Например, политика России по отношению к Северному Кавказу и Закавказью состоит из нескольких направлений, каждое из которых вырастает в "отдельную политику". Это политика федерального центра, который в ходе грузино-абхазских, азербайджано-армянских, осетино-ингушских и российско-чеченских переговоров хочет покрепче привязать Кавказ к России. Доминантой этих переговоров является вывод российских войск из региона.

Это политика высшего военного командования, которое, напротив, стремится укрепить российское военное присутствие в регионе с целью контроля Юга России и закавказских границ, которые после распада СССР фактически стали границами России.

Это политика местных российских военных властей. У них в регионе свои собственные, далеко не стратегические интересы.

Это политика северокавказских республик по отношению к братьям-абхазам, братьям-осетинам, братьям-лезгинам и, эвентуально, к единоверцам-азербайджанцам и аджарцам. Эти республики формально являются частью России, и поэтому их политика тоже рассматривается как российская, хотя по существу она противоречит и политике федерального центра, и политике высшего армейского командования. При этом внутри северокавказских республик существуют различные движения, по-разному относящиеся и к абхазскому вопросу, и к Москве, и к местным военным властям. Наблюдатели говорят о прочных деловых связях между местными этническими элитами и российскими военными властями. Результат этих связей - широкая контрабанда оружия в регионе.

Наконец, в кавказских делах все более активное участие принимают казаки, которые играют здесь двоякую роль. С одной стороны, они укрепляют русское присутствие в регионе и тем самым служат интересам федерального центра, стремящегося сохранить территориальное единство страны. Но, с другой стороны, у казаков есть собственные территориальные амбиции, которые могут поставить страну перед необходимостью новой федеративной реформы.

Сбалансировать эти политические тенденции практически невозможно. Поэтому правительство поневоле превращается в группу быстрого реагирования, отвечая - и не всегда впопад - на удары и вызовы со всех сторон. Некоторые действия федеральных властей в прошлом выглядели, мягко говоря, нестандартно. Например, выдача ордера на арест Дудаева и одновременно - переговоры с его официальными представителями.

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.