WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 13 |

В России более привычное название - дразнилки. Дразнить означает « злить, умышленно раздражать чем-нибудь» (Ожегов), « умышленно сердить насмешками». (Даль).

Отдельно необходимо заметить об «агрессивной субкультуре» Автор может создавать или дополнять ее. Принято считать, что литература следует за общественными традициями: налагает табу на агрессию, либо разрешает и поощряет ее, формируя «агрессивную субкультуру».

Пример с запретом агрессии из Китая. Дело в том, что конфуцианцы считали войну и военное дело достойными презренья. Поэтому, быть может, в китайской поэтической традиции мы не найдем примеров воспевания воинской доблести, ратных подвигов, битв и славы, ради которых нужно умереть.

В иных случаях произведения, напротив, отражают имеющиеся агрессивные установки.

В ирландском эпосе стяжание воинских лавров более достойно, чем человеческая жизнь. Жажда славы, добычи - вот смысл жизни воина.

Каждого смертного ждет кончина!

Пусть же, кто может, вживе заслужит

вечную славу!

Ибо для воина

лучшая плата - память достойная. ( Беовульф с.85)

Или:

Так врукопашную,

Должно воителю идти, дабы славу

Стяжать всевечную, не заботясь о жизни! (с. 101-102 Беовульф)

Погоня за славой воина мотивировала человека данного общества к выбору деструктивной линии поведения. Чтобы достичь высокого общественного статуса, нужно было пройти отнюдь не гуманный путь воина: быть мстительным и жестоким.

Перенесемся в Японию. Там был повторен путь Китая и Ирландии одновременно. До сер. 12в. как и в Поднебесной, японская литература не знала традиции воспевания войны. В 1185 г. к власти пришли военные правители - сегуны из клана Минамото. Популярность приобретает жанр военной эпопеи - гунки моногатари. Сначала их пели бродячие монахи (бива-хоси), потом записали. Гунки формируют новые идеалы: бесстрашие, доблесть и презрения к смерти. Не зря множество их сюжетов посвящено кровавым расправам и массовым харакири. Так эволюционный путь литературы оказался зависимым от социальных условий.

К наиболее ранним примерам «агрессивной субкультуры» можно отнести рунические надписи на оружии, подчеркивающие его общее назначение и «особенности». На клинки и щиты наносились строки, примерно следующего содержания - «Стремящийся к цели», «Яростный», «Проникающий» Надпись бронзовом фрагменте умбона из Иллерупа — aisgRh, в разных толкованиях означала: « Сиги владеет этим щитом»; «Одержи победу, щит»; «Я одерживаю победу»; «Оставайся невредимым от бури копий», «Отводящий град». «Справедливо высказывание Л.А. Новотны, указывавшего на то, что надписи на оружии — это прежде всего язык воинов и племенной знати, предназначенный для варварски возвышенной поэтической передачи ощущения борьбы, крови, ран, оружия, трупов, охоты и т.д.»64

Есть и другие примеры, когда агрессивная субкультура представляла насилие как норму поведения. Так, в Корее небезызвестны случаи массового потребления в пищу домашних животных. «Те из россиян, кто был в Северной Корее в 70 - 80 годах… рассказывают, что по осени, находиться в провинции было невозможно - там забивали на мясо собак. Забивали в самом прямом смысле этого слова - палками живых. Чтобы мясо было сочнее.… Местные жители воспринимали эти звуки как неизбежную музыку осени: листва шуршит, ручеек бежит, собака визжит…».65Подобное утилитарное отношение к животным нашло свое «достойное» место в корейской литературе. Брайен Маерс, долго ее изучавший, обратил внимание на то, что в корейских романах начала 20 века « часто повторяется один и тот же художественный прием: показывая героя в расстроенных чувствах, автор заставляет его бежать по улице и... пинать подвернувшуюся под ноги собаку. Если в западной литературе этот прием, безусловно, изобличил бы жестокого негодяя, то в корейском романе это всего лишь свидетельство того, что герой юн и порывист».66

Тексты могут продолжать жизнь традициям насилия. Например, обычай родовой кровной мести. В скандинавской поэме «Беовульф» месть « прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье»67. Вот что говорит главный герой перед битвой с чудовищем Гренделем:

«мстя, как должно,
  подводной нечисти

за гибель гаутов;
  так и над Гренделем
свершить я надеюсь
месть кровавую»

В другом месте поэмы находим:

«Мудрый! не стоит
   печалиться! - должно
мстить за друзей»

Или:

« За смерть предместника

отмстил он, как должно…»

О мести говорится как о чем-то должном. И для древнего германца это были отнюдь не пустые слова.

В Испанской литературе 17 в. появился интересный жанр - «драма чести». Это были вариации на тему отмщения и восстановления поруганного достоинства - дань традиции агрессивности. В произведениях рефреном проводилась одна мысль - « честь должна быть восстановлена во что бы то ни стало». К тому, как это должно бы быть, предлагалось несколько сценариев: муж убивает жену, заподозренную в супружеской неверности, даже, если сам знает, что это неправда. Лопе де Вега создает крестьянские драмы чести. Самая знаменитая из них « Овечий источник». Она повествует о борьбе крестьян с несправедливым командором монашеского ордена Гомесом. Финал предсказуем. Голова командора нанизана на копье… торжествующие крестьяне и восстановленная честь.

В драме П.Кальдерона «Саламейский алькальд» обыгрывается схожая ситуация. Крестьянин Педро казнил насильника, надругавшегося над дочерью, пренебрегая даже тем, что тот оказался капитаном королевских войск. Педро гордо произносит:

Имуществом моим, о, да

Клянусь, служу, но лишь не честью

Я королю отдам именье,

И жизнь мою отдам охотно,

Но честь - имущество души,

И над душой лишь Бог властитель.

Данные произведения формируют «Культуру чести», изучаемую психологами. Аронсон, Уилсон, Эйкерт подчеркивают ее потенциальную агрессивность и утверждают, что в культуре чести « настоящее или воображаемое оскорбление часто приводит к кровопролитию».68

Резюме:

- автор может представлять себя в образе агрессора, осуществлять воображаемую агрессию, действуя от первого лица или признавать это. ( Ч. Буковски, Э. Райс)

- автор переводит свой агрессивный потенциал на собственного героя, открыто не отождествляя с собой. ( Б. Скиннер)

- автор - реальный агрессор, творящий насилие магическим образом.

- автор - агрессор, осуществляющий вербальную агрессию в художественных формах. (Архилох)

- автор создает или дополняет «агрессивную субкультуру».

Атрибуция жертвы. Автор.

Автор волен видеть себя не только агрессором, но жертвой. Вспомним мысль Артюра Рембо о творческой жизни поэта: « Поэт превращает себя в ясновидца длительным, непомерным и обдуманным приведением в расстройство всех чувств. Он идет на любые формы любви, страдания, безумия. Он взыскует сам себя. Он изнуряет себя всеми ядами и всасывает их квинтэссенцию….» Здесь поэт не гонитель, но гонимый - он мнит себя жертвой. Например, стихотворение А.Рембо «Стыд», где по мысли исследователей его творчества, в том числе Буйан де Лакот, обыгрываются сцены ссор с матерью (есть т.з. что с Верленом), где поэт, несомненно, жертва. Описание актов агрессии в отношении себя - первая из форм данной атрибуции.

Этого мозга пока

Скальпелем не искромсали,

Не ковырялась рука

В белом дымящем сале.

О, если б он сам себе

Палец отрезал и ухо

И полоснул по губе,

Вскрыл бы грудину и брюхо!

Если же сладу с ним нет,

Если на череп наткнется

Скальпель, и если хребет

Под обухом не согнется.

Ставший постылым зверек,

Сладкая, злая зверушка

Не убежит наутек,

А запродаст за полушку.

Будет смердеть как кот,

Где гоже и где не гоже.

Но пусть до тебя дойдет

Молитва о нем, о Боже!

Постылый зверек, как нетрудно догадаться, сам Рембо, гонимый из приютившего его дома.

Мисима Юкио, японский писатель, так же надел на себя маску жертвы, подробно описав это в своем рассказе под названием «Патриотизм». Там повествуется о событиях 1936 г - путче офицеров против японского правительства. «Рассказ о счастье смерти» ради политической идеи, как сам сказал Юкио, закончился самоубийством главных героев. В 1970 г. после безуспешной попытки поднять военный мятеж М. Юкио совершает харакири по сценарию «Патриотизма». В предсмертной записке было сказано: "Жизнь человеческая ограничена, но я хотел бы жить вечно". «Патриотизм» выступил как прототип виктимного поведения автора.

В других случаях образ слишком жертвы романтизировался. Тикамацу Мондзаэмон - известный японский драматург. Его перу принадлежит «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки». Сюжет рассказа прост. Приказчик Токубэй, влюбленный в куртизанку О-хацу, отказывается жениться на родственнице своего господина. Приданое, полученное за девушку, Токубэй истратил и вернуть не мог. А, значит, не мог избежать и женитьбы на нелюбимой. Выход один - лишить себя и возлюбленную жизни. Токубэй и О-хацу совершают самоубийство. Пьеса, получившая громкий успех, вскоре была запрещена Японским правительством. Оказалось, что под влиянием «самоубийства влюбленных…» многие молодые люди стали сводить счеты с жизнью.

В 1774 г. тиражом в 1500 экземпляров вышла книга И.Гете « Страдания Юного Вертера». « Я бережно собрал все, что удалось мне разузнать об истории бедного Вертера… думаю, что вы будете мне за это признательны, - писал Гете, - вы проникнетесь любовью и уважением к его уму и сердцу и прольете слезы над его участью». С первой строки читатель начинал симпатизировать главному герою и находил его похожим на себя. «Разбитое счастье, прерванная деятельность, неудовлетворенные желания…. чудится, что «Вертер» написан для него одного» (Эккерман). Германию захлестнула волна самоубийств. В 1792 г. Михаил Сушков, мальчик из образованной семьи, написал подражание « Вертеру» и застрелился. К этим читателям Гете обращается в начале произведения: « А ты, бедняга, попавший тому же искушению, почерпни силы в его страданиях…». Суицидальную эпидемию в психологии назвали « синдромом юного Вертера».

« Ну, можно ль поступить безбожнее

и хуже:

Влюбиться в сорванца и утопиться

в луже»

Это эпиграмма «русскому Вертеру» - « Бедной Лизе» Н.Карамзина. Сколько молодых особ расставались с жизнью по примеру главной героини писателя. Пруд этот надолго стал местом паломничества.

Другой пример - агиография. Это жития мучеников. В данных текстах аутоагрессии придается сакральное значение. А это, в свою очередь, может повлиять на определенные желания. " В десятилетнем возрасте попали ко мне в руки жития мучеников. Я помню, с каким ужасом, который, собственно, был восторгом, читал, как они томились в темницах, как их клали на раскаленные колосники, простреливали стрелами, варили в кипящей смоле, бросали на растерзание зверям, распинали на кресте, - и самое ужасное они выносили с какой-то радостью. Страдать, терпеть жестокие мучения - все это начинало представляться мне с тех пор наслаждением...". Это слова Фон Захер-Мазоха, идеолога мазохизма.

В наиболее оформленном виде атрибуция жертвы образует «виктимную субкультуру». В ней все произведения подчинены общим законам образования и развития сюжета. Жестокий романс - пример такой субкультуры. Возник он в среде низших слоев городского населения и рассказывал об их бедах. В основе романса - горе. Это может быть разбитая любовь:

« Послушайте добрые люди,

Что сделал злодей надо мной!

сорвал он во поле цветочек,

Сорвал и стоптал под ногой!»

Причиной несчастья может быть замужество за стариком или за собственным отцом, надругательство брата над сестрой, страшное предательство. Так, отец, пойдя поводу у любовницы, губит не только жену, но и своего ребенка:

« Ты, родная дочь, иди к матери!

Ты мешаешь на свете нам жить!

Пусть душа твоя малолетняя

Вместе с мамой в могиле лежит!

Засверкал тут нож палача-отца,

И послышался слабенький крик.

И кровь алая по земле текла,

А над трупом убивец стоял»

«Митрофаньевское кладбище»

Окончание романса всегда - самоубийство, страдание, жестокая месть или смерть от тоски.

« Закипела тут кровь во груди молодой,

И по ручку кинжал я вонзила.

За измену твою, а любовь за мою -

Я Андрею за все отомстила».

А. Кофман особо подчеркивает в атмосфере романа две вещи. Во-первых, « слезливость», даже «смакование слезливости»:

« И ничто меня в жизни не радует…

Только слезы на грудь мою капают…»

Во-вторых, особая обостренность, страстность чувства и пристрастие к ужасным деталям:

« Ну, а мальчик тут мертвый лежал,

Все лицо его обгорелое

Страх кошмарный людям придавал».

В итоге, автор:

- описывает осуществленный в его отношении агрессивный акт;

- создает прототип своего виктимного поведения, нагнетая криминальные или суицидальные настроения;

- сакрализирует и поощряет аутоагрессию.

- романтизирует суицидальные идеи, делая их заманчивыми и предлагая в качестве жизненного варианта;

- создает или дополняет «виктимную субкультуру».

Читатель и персонаж.

«Смерть автора»… К счастью, это не очередная история с кровью, жуткими подробностями и каким-то убитым автором. Это теория Р. Барта. Ее смысл в том, что автор - не абсолютный источник текста, есть и другие. Один из таких - читатель, как активный творческий субъект. Он домысливает героя, подражает и воплощает его. Главный герой теперь не только выдумка, но и реальный человек. Имитация образа - это то немногое, чем читатель может оживить своего героя, продолжить замысел и смысловую часть произведения.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 13 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.