WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

ЭТА СТРАННАЯ ЖИЗНЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

где автор размышляет, как бы заинтересовать читателя, а тот решает, стоит ли ему читать дальше

Рассказать об этом человеке хотелось так, чтобы придерживаться фактов и чтобы было ин­тересно. Довольно трудно совместить оба эти тре­бования. Факты интересны тогда, когда их не обязательно придерживаться. Можно было попы­таться найти какой-то свежий прием и, пользуясь им, выстроить из фактов занимательный сюжет. Чтобы была тайна, и борьба, и опасности. И что­бы при всем при том сохранялась достоверность.

Легко было изобразить, например, этого чело­века бесстрашным бойцом-одиночкой против могу­щественных противников. Один против всех. Еще лучше — все против одного. Несправедливость сразу привлекает сочувствие. Но на самом деле было как раз — один против всех. Он нападал. Он первый наскакивал и сокрушал. Смысл его научной борьбы был достаточно сложен и спорен. Это была настоящая научная борьба, где никому не удается быть окончательно правым. Можно было приписать ему проблему попроще, присочи­нить, но тогда неудобно было оставлять подлин­ную фамилию. Тогда надо было отказаться и от многих других фамилий. Но тогда бы мне никто не поверил. Кроме того, хотелось воздать долж­ное этому человеку, показать, на что способен че­ловек.

Конечно, подлинность мешала, связывала руки. Куда. легче иметь дело с выдуманным героем. Он и покладистый и откровенный — автору известны все его мысли и намерения, и прошлое его и бу­дущее.

У меня была еще другая задача: ввести в чи­тателя все полезные сведения, дать описания — разумеется, поразительные, удивительные, но, к сожалению, неподходящие для литературного про­изведения. Они скорее годились для научно-по­пулярного очерка. Представьте себе, что в сере­дине «Трех мушкетеров» вставлено описание прие­мов фехтования. Читатель наверняка пропустит эти страницы. А мне надо было заставить читате­ля прочесть мои сведения, поскольку это и есть самое важное…

Хотелось, чтобы о нем прочло много людей, ради этого, в сущности, и затевалась эта вещь.

...На крючок секрета тоже вполне можно было подцепить. Обещание секрета, тайны — оно всегда привлекает, тем более что тайна эта не придуман­ная: я действительно долго бился над дневниками и архивом моего героя, и все, что я извлек отту­да, было для меня открытием, разгадкой секрета целой жизни.

Впрочем, если по честному,— тайна эта не со­провождается приключениями, погоней, не связана с интригами и опасностями.

Секрет — он насчет того, как лучше жить.

И тут можно возбудить любопытство, объявив, что вещь эта — про поучительнейший пример наи­лучшего устройства жизни — дает единственную в своем роде Систему жизни.

«Наша Система позволяет достигнуть больших успехов в любой области, в любой профессии!»

«Система обеспечивает наивысшие достижения при самых обыкновенных способностях!»

«Вы получаете не отвлеченную систему, а га­рантированную, проверенную многолетним опытом, доступную, продуктивную...»

«Минимум затрат — максимум эффекта!»

«Лучшая в мире!..»

Можно было бы обещать читателю рассказать про неизвестного ему выдающегося человека на­шего времени. Дать портрет героя нравственного, с такими высокими правилами нравственности, ка­кие ныне кажутся старомодными. Жизнь, прожи­тая им,— внешне самая заурядная, по некоторым приметам даже незадачливая; с точки зрения обы­вателя, он — типичный неудачник, по внутреннему же смыслу это был человек гармоничный и счаст­ливый, причем счастье его было наивысшей пробы. Признаться, я думал, что люди такого масштаба повывелись, это — динозавры...

Как в старину открывали земли, как астроно­мы открывают звезды, так писателю может по­счастливиться открыть человека. Есть великие открытия характеров и типов: Гончаров открыл Обломова, Тургенев — Базарова, Сервантес — Дон-Кихота.

Это было тоже открытие, не всеобщего типа, а как бы личного, моего, и не типа, а скорее, идеала; впрочем, и это слово не подходило. Для идеала Любищев тоже не годился...

Я сидел в большой неуютной аудитории. Го­лая лампочка резко освещала седины и лысины, гладкие зачесы аспирантов, длинные лохмы и мод­ные парики и курчавую черноту негров. Профессо­ра, доктора, студенты, журналисты, историки, био­логи... Больше всего было математиков, потому что происходило это на их факультете — первое засе­дание памяти Александра Александровича Любищева.

Я не предполагал, что придет столько народу. И особенно — молодежи. Возможно, их привело любопытство. Поскольку они мало знали о Любищеве. Не то биолог, не то математик. Дилетант Любитель Кажется, любитель. Но почтовый чи­новник из Тулузы — великий Ферма — был тоже любителем. Любищев — кто он Не то виталист, не то позитивист или идеалист, во всяком слу­чае — еретик.

И докладчики тоже не вносили ясности.

Одни считали его биологом, другие — истори­ком науки, третьи — энтомологом, четвертые — философом...

У каждого из докладчиков возникал новый Любищев. У каждого имелось свое толкование, свои оценки.

У одних Любищев получался революционером, бунтарем, бросающим вызов догмам эволюции, генетики. У других возникала добрейшая фигура русского интеллигента, неистощимо терпимого к своим противникам.

—...В любой философии для него была ценна живая критическая и созидающая мысль!

—...Сила его была в непрерывном генерирова­нии идей, он ставил вопросы, он будил мысль.

—...Как заметил кто-то из великих математи­ков, «гениальные геометры предлагают теорему, талантливые ее доказывают». Так вот он был предлагающий.

—...Он слишком разбрасывался, ему надо бы­ло сосредоточиться на систематике и не тратить себя на философские проблемы.

— …Александр Александрович образец сосре­доточенности, целеустремленности творческого ду­ха, он последовательно в течение всей своей жизни...

—...Дар математика определил его миропони­мание...

—...Широта его философского образования позволила по-новому осмыслить проблему проис­хождения видов.

—...Он был рационалист!

—...Материалист!

—...Фантазер, человек увлекающийся, интуи­тивист!

Они многие годы были знакомы с Любищевым, с его работами, но каждый рассказывал про того Любищева, какого знал.

Они и раньше, конечно, представляли его раз­носторонность. Но только сейчас, слушая друг друга, они понимали, что каждый знал только часть Любищева.

Неделю до этого я провел, читая его дневники и письма, вникая в историю забот его ума. Я на­чал читать без цели. Просто чужие письма. Про­сто хорошо написанные свидетельства чужой ду­ши, прошедших тревог, минувшего гнева, памят­ного и мне, потому что и я когда-то думал о том же, только не додумал...

Вскоре я убедился, что не знал Любищева. То есть я знал, я встречался с ним, я понимал, что это человек редкий, но масштабов его личности я не подозревал. Со стыдом я признавался себе, что числил его чудаком, мудрым милым чудаком, и было горько, что упустил много возможностей бывать с ним. Столько раз собирался поехать к нему в Ульяновск, и все казалось, успеется.

Который раз жизнь учила меня ничего не от­кладывать. Жизнь, если вдуматься, терпеливая заботница, она снова и снова сводила меня с ин­тереснейшими людьми нашего века, а я куда-то торопился и часто спешил мимо, откладывая на потом. Ради чего я откладывал, куда спешил Ны­не эти прошлые спешности кажутся такими нич­тожными, а потери — такими обидными и, глав­ное, непоправимыми.

...А можно сделать и так: предупредить чита­теля, что никакой занимательности не будет, на­оборот, будет много сухой, сугубо деловой прозы. И прозой-то это назвать нельзя. Автор мало что сделал для украшения и развлечения. Автор сам с трудом разобрался с этим материалом, и все, что тут сделано, было сделано по причинам, о ко­торых автор сообщает в самом конце этого не­привычного ему самому повествования,

ГЛАВА ВТОРАЯ

о причинах и странностях любви.

Давно уж меня смущал энтузиазм его поклон­ников. Не впервые их эпитеты казались чересчур восторженными. Когда он приезжал в Ленинград, его встречали, сопровождали, вокруг него по­стоянно роился народ. Его «расхватывали» на лек­ции в самые разные институты. То же самое твори­лось и в Москве. И занимались этим не любители сенсаций, не журналисты — открыватели непри­знанных гениев: есть такая публика,— как раз наоборот, серьезные ученые, молодые доктора на­ук — весьма точных наук, люди скептические, го­товые скорее свергать авторитеты, чем устанав­ливать.

Чем для них был Любищев — казалось бы, про­винциальный профессор, откуда-то из Ульяновска, не лауреат, не член ВАКа... Его научные труды Их оценивали высоко, но имелись математики и покрупнее Любищева, и генетики позаслуженнее его.

Его эрудиция Да, он много знал, но в наше время эрудицией можно удивить, а не за­воевать.

Его принципиальность, смелость Да, конечно...

Но я, например, не многое мог оценить, и боль­шинство мало что понимало в его специальных исследованиях... Что им было до того, что Люби­щев получал лучшую дискриминацию трех видов Хэтокнема Я понятия не имел, что это за Хэтокнем, и до сих. пор не знаю. И дискриминантные функции тоже не представляю. И тем не менее редкие встречи с Любищевым производили на меня сильное впечатление. Оставив свои дела, я следовал за ним, часами слушал его быструю речь с дикцией отвратительной, неразборчивой, как и его почерк.

Симптомы этой влюбленности и жадного инте­реса напомнили мне таких людей, как Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, и Лев Дави­дович Ландау, и Виктор Борисович Шкловский. Правда, там я знал, что передо мною люди исклю­чительные, всеми признанные как исключитель­ные. У Любищева же такой известности не было. Я видел его без всякого ореола: плохо оде­тый, громоздкий, некрасивый старик, с провин­циальным интересом к разного рода литературным слухам. Чем он мог пленить Поначалу казалось, что привлекает еретичность его взглядов. Все, что он говорил, шло как бы вразрез. Он умел подвер­гнуть сомнению самые незыблемые положения. Он не боялся оспаривать какие угодно авторитеты — Дарвина, Тимирязева, Тейера де Шардена, Шредингера... Всякий раз доказательно, неожиданно, думал оттуда, откуда никто не думал. Видно бы­ло, что он ничего не заимствовал, все было его собственное, выношенное, проверенное. И говорил он собственными словами, в их первородном зна­чении.

— Я — кто Я — дилетант, универсальный ди­летант. Слово-то это происходит от итальянского «дилетто», что значит — удовольствие. То есть че­ловек, которому процесс всякой работы доставляет удовольствие.

Еретичность была только признаком, за ней угадывалась общая система миропонимания, неч­то непривычное, контуры уходящего куда-то ввысь грандиозного сооружения. Формы этого еще не достроенного здания были странны и привлека­тельны...

И все же этого было недостаточно. Чем-то меня еще пленял этот человек. Не только меня. К нему обращались учителя, заключенные, академики, ис­кусствоведы и люди, о которых я не знаю, кто они. Я читал не их письма, а ответы Любищева. Обстоятельные, свободные, серьезные, некоторые — очень интересные, и в каждом письме он оставал­ся самим собой. Чувствовалась его непохожесть, отдельность. Через письма я лучше понял свое чувство. В письмах он раскрывался, по-видимому, лучше, чем в общении. По крайней мере так мне казалось теперь.

Не случайно у него почти не было учеников. Хотя это вообще свойственно многим крупным ученым, создателям, целых направлений и учений. У Эйнштейна тоже не было учеников, и у Менде­леева, и у Лобачевского. Ученики, научная шко­ла — это бывает не так часто. У Любищева были поклонники, были сторонники, были почитатели и были читатели. Вместо учеников у него были учащиеся, т. е. не он их учил, а они учились у него — трудно определить, чему именно, скорее всего тому, как надо жить и мыслить. Похоже было, что вот наконец-то нам встретился человек, которому известно, зачем он живет, для чего... Словно бы имелась у него высшая цель. а может, даже открылся ему смысл его бытия. Не просто нравственно жить и добросовестно работать, а по­хоже, он понимал сокровенное значение всего того, что делал. Ясно, что это годилось только для него одного. Альберт Швейцер не призывал никого ехать врачами в Африку. Он отыскал свой путь, свой способ воплощения своих принципов. Тем не менее пример Швейцера затрагивает совесть людей.

У Любищева была своя история. Не явная, большей частью скрытая как бы в клубнях. Они начали обнажаться лишь теперь, но присутствие их ощущалось всегда. Что б там ни говорилось, интеллект и душа человеческая обладают особым свойством излучения — помимо поступков, помимо слов, помимо всех известных законов физики. Чем значительнее душа, тем сильнее впечатление...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой автор сообщает сведения, разумеется, достойные удивления и раздумья

Никто, даже близкие Александра Александ­ровича Любищева не подозревали величины на­следия, оставленного им.

При жизни он опубликовал около семидесяти научных работ. Среди них классические работы по дисперсионному анализу, по таксономии, то есть по теории систематики, по энтомологии — работы, широко переведенные за границей.

Всего же им написано более пятисот листов разного рода статей и исследований. Пятьсот ли­стов — это значит двенадцать с половиной тысяч страниц машинописного текста: с точки зрения даже профессионального писателя, цифра колос­сальная.

История науки знает огромные наследия Эйле­ра, Гаусса, Гельмгольца, Менделеева. Для меня подобная продуктивность всегда была загадочной. При этом казалось необъяснимым, но естествен­ным, что в старину люди писали больше. Для ны­нешних же ученых многотомные собрания сочине­ний — явление редкое и даже странное. Писате­ли — и те, похоже, стали меньше писать.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.