WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 30 |

Все очевиднее становилось, чтостудентов-медиков можно поделить на тех, кто не умеет быть нежными, и тех, ктоне умеет быть жесткими. Трудно помочь и тем, и другим найти доступ кнедостающему качеству. Не понимая в то время, как это связано с моимисобственными фантазиями, я открыл радость в работе с преступниками. Их мощь!Мне приходит в голову образ: кадиллак с испорченным рулем. Много силы и малоконтроля. (По контрасту, невротиков, которых мы встречали в клинике, можно былосравнить со стареньким фордом, который еле тащится на своих двух цилиндрах.)Оглядываясь на прошлое, я думаю о том, сколько этих подростков угоняло машиныпрос­то ради того,чтобы, вернувшись, рассказать об этом мне. У меня никогда не хватало отвагипоступить таким образом, и я уверен, что мой энтузиазм по поводу их приключенийзаставлял ребят снова повторять то же самое для папы с его вытесненным желаниемпреступить закон, еще до своего первого попадания в наше заведение.

Военные годы: тайна и конспирацияОкриджа

В ужасные дни второй мировой войны мыпереехали в Окридж в штате Теннеси. Каждый вечер, слушая передачи о бомбежкахЛондона, мы гадали, поведет ли Гитлер, разрушающий Англию и уже завоевавшийПольшу, Францию, Голландию и Бельгию, свои войска завоевывать СоединенныеШтаты. Таинственные визиты в Окридж напоминали Голливудские фильмы: полет насамолете с зашторенными окнами, чтобы никто не выглядывал, потом поездка намашине в темноте, ворота, освещенные прожекторами, вооруженные охранники,– все казалосьжутковатым. Кого ни спросишь, тебе убедительно отвечают что-то вроде: “Нет, мыне знаем, чем мы тут занимаемся, но это нечто важное, и необходимо охранятьнаши секреты”. Меня направил сюда детский психиатр, знакомый с моим шефом вЛуисвилле. Я знал только, что тут жили около 75 тысяч человек в окрестных домахна нескольких сотнях акров земли и что у них существовало восемь различныхслужб безопасности. Из-за высокого уровня конспирации нельзя было позвонитьдаже в соседний дом без специального разрешения.

Мюриэл и я с детьми прожили здесь два года.Это было закрытое общество, со своей школой и больницей. И когда мы позжеузнали, что тут производили плутоний для атомной бомбы, то были поражены, хотямогли бы и догадаться. Мой шеф, например, уезжал на испытания в другое место, авернувшись, рассказал, что ночью слышал сильный взрыв, но не знает, что этобыло, потому что спал. Тень Гитлера нависала над нами, поэтому было несложнопробудить в нас патриотизм, несмотря даже на то, что мы не знали, что же мы тутделаем.

Несмотря на атмосферу шпиономании, мораль вОкридже была на астрономически высоком уровне. (Часть нашей работы как раз изаключалась в том, чтобы наблюдать и докладывать о моральной обстановке.) Насохватывало чувство целеустремленности, хотя мы и не знали ничего о цели нашейработы. Там был госпиталь на 300 мест и 150 человек персонала, работающих деньи ночь. Каждый из семи психиатров принимал по 20 пациентов в день (получасовоеинтервью) и наблюдал за десятью госпитализированными с острыми нарушениями.Тут-то я и учился быть жестким. Приходилось сражаться с ветеранами войны, укоторых появлялись острые психотические приступы. Это было страшно.

Я совершил важное открытие в областипсихопатологии и психотерапии, и произошло это довольно-таки необычным путем.Ко мне должен был прийти Генри, госпитализированный по поводу мании. А я толькочто закончил работать с пятилетним мальчиком. С ним я проводил игровую терапию,используя бутылочку с теплым молоком в качестве средства для регрессии.Бутылочка осталась на столе. Маниакальный пациент вошел, уставился на бутылочкуи вдруг начал ее по-младенчески сосать. Разумеется, на другой день теплоемолоко для него было приготовлено заранее. За двенадцать дней такогоинтенсивного кормления он полностью вышел из состояния своей мании, а я сноварешил, что открыл секрет психотерапии! И последующие три-четыре года я таккормил почти всех своих пациентов: мужчин, женщин, детей, невротиков,психотиков, психопатов и алкоголиков с большой пользой для них, если не сказать– с успехом. Лишьпотом я вдруг осознал, что подобная техника была нужна не столько пациентам,сколько самому терапевту. Я учился материнству, а когда утвердился в этомкачестве, можно  было  перестать  пользоваться самой техникой.

Профессиональное супружество

В Окридже я впервые понял: как необходимажена для личной жизни, так нужен партнер для жизни профессиональной. Заботитьсяо пациентах, как и о детях, крайне тяжело, когда это бремя лежит только наодном родителе. Джон Воркентин помогал мне, но не всегда был под рукой, когда яхотел его видеть. Мне живо запомнился день, когда впервые на прием пришел одинветеран. Я вдруг испугался: мне показалось, что он прямо сейчас возьмет и убьетменя. Я извинился и пошел в кабинет Джона, прервал его работу с пациентом ипотащил ко мне, по дороге рассказывая о своих страхах. Он, лишь кинув взгляд напациента, произнес: “Знаете, я могу вас понять. Бывает, мне тоже хочется убитьКарла”. И вышел.

Даже сегодня мне трудно оценить, как сильноповедение Джона помогало мне той парадоксальностью, которую намного лучшепонимают в наши дни. Это заставило меня организовывать день так, чтобы мы моглиработать с пациентами вместе с ним и, делясь нашими переживаниями, вместедумать о психотерапии. Позднее я открыл еще одну вещь, возможно, более ценную:ко-терапия дает свободную возможность отойти в сторону и понаблюдать, чтопроисходит, позволяет погрузиться в события, небоясь, что что-то случится – с тобою и с пациентом. Я тогда еще не понимал третьего ценногокачества ко-терапии: такой союз учит выражать словамиэмоциональные переживания, приобретающие объективность, когда ты делишься ими сдругими.

Как раньше я выбрал сверстников в колледже,чтобы они стали моими ко-терапевтами, так и сейчас я нашел профессиональногосверстника. Мы с доктором Воркентином очень сблизились, обсуждая нашу работу.Общие заботы о детях (пациентах) соединяли нас с ним в некоем профессиональномбраке.

Жизнь в Окридже давала опыт роста нашейсемье. Первый раз мы с Мюриэл ощущали себя взрослыми людьми с двумя детьми, безродительской опеки, находились в окружении таинственного мира прослушивающихсятелефонов, семи видов охраны, ЦРУ, ФБР, секретных служб, телохранителей,полиции и еще неведомо чего. К самой психологической и эмоциональной атмосференам нужно было еще приспособиться.

Когда окончилась война, перед нашей семьейвстал большой вопрос: “Куда податься теперь” Надо было заново устраиватьжизнь. Произошел мой первый разрыв со сверстником. Покидая Луисвилль, я как быпрощался со своими четвертыми родителями. А прощание с шефом из Окриджа,который собирался возглавить частную, на семь человек, клинику в Миннеаполисе,было решением иного рода. Понадобилась моя жесткость, чтобы сказать ему, что яне хочу становиться  его  подчиненным. Я был бы рад поехать в Миннеаполис сним, чтобы на равных управлять клиникой,  хотя ему было  пятьдесят, а мнетридцать три. Но я не хотел бы стать просто одним из персонала. Так мы  и расстались, я  тосковал, а  затем один (с семьей) поехал  в Атланту.

Переезд в Атланту: терапия истуденты

В Атланту меня пригласил декан медицинскогофакультета (врач гуманистического направления) университета в Эмори– с тем, чтобы послегода работы я возглавил там психиатрическое отделение. Меня брали потому, что ябыл молод, доступен, а также потому, что показал им кинофильм провышеупомянутую технику кормления из бутылочки. Затем прежний декан сменился,раньше, чем я туда переехал, а новый также нанял меня. И хотя он был слишкоммягким человеком и никудышним администратором, я продолжал настаивать на своихтребованиях: буду преподавать студентам лишь при условии, что каждый из нихбудет два года участвовать в групповой терапии. А на втором году, крометерапии, те же студенты начнут заниматься с пациентом, но под наблюдениемдругого инструктора. Декан оказался в трудном положении – психиатров не хватало– и согласился, а яцелых десять лет продолжал вести ту же политику: каждый студент-медикобязательно проходит терапию.

На самом деле институт пошел мне навстречу.Раньше там не было курса психиатрии, и резкий переход к ситуации, когда каждыйстудент 400 часов посвящает психиатрической практике, требовал большихизменений. И тем не менее, сотрудники приняли эту перемену как совершившийсяфакт.

Медицинский институт был религиозногопроисхождения и финансировался концерном “Кока-кола”. Старейшие сотрудники егос теплотой относились к моим новшествам. Но денег у них не хватало. И я пошелвыбивать себе зарплату в фонд Рокфеллера. Наивно веря в свое всемогущество ипомощь приобретенного качества жесткости я за-явился прямо к Алану Грегу,медицинскому директору фонда. Встреча с ним – важный опыт моей жизни,поскольку это был человек, воистину создавший сам себя. Наша дружбапродолжалась много лет, хотя мы виделись не так уж и часто, и для меня подобныевстречи оказались чем-то вроде психотерапии. Как будто бы сила этого человекаувеличивала и твою силу, подобно тому как, играя в теннис с профессионалом, тысам вынужден играть лучше.

И другие люди тоже входили в мою жизнь.Лоренс Кюби, известный нью-йоркский психоаналитик, посетил нас и сказал: “Еслибы мой сын собирался учиться медицине, я бы хотел, чтобы он занимался у вас”.Другой выдающийся психоаналитик, Дейв Риох, утвердил меня в решениине обучаться психоанализу.Ему же принадлежит высказывание: “Взрослость заключается в способности бытьневзрослым”. Есть люди, которые при встрече делают тебя цельным просто фактомсвоей собственной цельности. Это вполне относится и к возглавлявшемумедицинский факультет в университете в Эмори Полу Бисону, несколькоотрешенному, но сильному и устойчивому человеку. Его поддержка во время моихадминистративных сражений, когда я пытался быть одновременно и клиницистом, иполитиком, действовала на меня отрезвляюще.

К сожалению, эти битвы не закалили моейжесткости. Скорее, наоборот, я начал бунтовать против жесткости и запутался втипичной “материнской” проблеме. Я работал ради того, чтобы удовлетворить ивдохновить студентов, и слишком мало принадлежал к группе сотрудников.“Треугольный” конфликт между студентами-медиками и начальством усиливался моимнеумением или нежеланием играть “взрослую” административную роль,соответствующую моему ответственному положению. Наоборот, я превратился в“своего парня” для студентов, с которыми мы были в заговоре против остальнойадминистрации, как психотерапевты, бывает, вступают с детьми в заговор противматерей. Вдобавок ко всему, конфликтные “треугольные” отношения развивалисьмежду частным медицинским факультетом, городским госпиталем и “Кока-колой”.Даже моя мания величия не помогла найти выход из этой западни.

Надо сказать, гуманизм, необходимый дляхорошего клинициста, чтобы работать с шизофрениками, парами, с ко-терапевтами,для того чтобы обучать других психотерапии, оказался полной противоположностьюкачествам, присущим хорошему администратору. Я был клиницистом, который пыталсябыть также и администратором, но безуспешно. Вспоминаю с удивлением, как еще всвоем административном младенчестве я нанял трех секретарш, и все они оказалисьшизофреничками! Борьба с городским госпиталем и его начальником, который нехотел отвечать за психиатрических пациентов, потому что те были “пациентамигоспиталя штата”, все еще задевает меня. Лукавство, с каким он помогал мнесоставить семь чертежей психиатрической палаты, ни один из которых так никогдаи не был воплощен, привело меня в конце концов к осознанию собственногобессилия. А это по-могло найти достаточно жесткости, чтобы покинуть институт,вместо того чтобы оставаться там в качестве неудачника.

В эти дни мы продолжали совершать открытия.Например, открыли, что не только сосание бутылочек было ценным способом достичьрегрессии, необходимой для роста, но и драка тоже. Вся наша группа сотрудниковиз семи человек увлекалась кормлением из бутылочки, теперь все сталиупражняться в различных видах борьбы, учась так или иначе физическивзаимодействовать почти с каждым пациентом. Близость соприкосновения, когда мышлепали друг друга, толкались или боролись, помогала каждому открывать своюжесткость.

Кроме того, мы с Томом Мелоном участвовалиеще в одной программе исследования процесса психотерапии. Три раза в неделю мыподолгу сидели за столом, говорили о терапии и набрасывали наши мысли. Такпродолжалось года два. Мыслей накопилось очень много, и тогда в свободные отпреподавания часы мы начали писать книгу “Корни психотерапии” (1953). Наш обменмнениями в совместной попытке интеллектуально понять процесс психотерапиипривел к возникновению в моей жизни третьих близких взаимоотношений на равных.Группа картежников в школе или наш тройственный союз в колледже были своегорода терапевтическими группами. А мои, совсем другие, отношения – с женой, потом с докторомВоркентином и, наконец, теперь с доктором Мелоном – были отношениями на равных,отношениями сверстников. Мы могли свободно выбирать – подойти поближе или отойти,отделиться или быть вместе. Уважение, почти преклонение перед способностьюМелона интеллектуально понимать психоанализ и психологические теориисоответствовало тому, что он уважал мою способность интуитивного постижения.Последнее было крайне важно для меня, поскольку абсолютно противоречиловрожденному ощущению, будто бы я – неотесанный парень из деревни. Вместе с Мелоном я учился думать,как раньше учился драться вместе с Воркентином (драться, соблюдая дисциплину ине теряя контроля, что Воркентин отлично умел делать).

Политика госпиталя и административноеразрушение наших психотерапевтических проектов научили меня жесткости, аположение консультанта в отделе психического здоровья штата Джорджия, где надобыло что-то делать для психического благополучия четырех с половиной миллионовграждан, открыли мне мое бессилие. Мечта собрать начальников разных отделов ивместе создать план координации, который может всех удовлетворить (чтобыготовить психотерапевтов для работы в тюрьмах и больницах штата), была такизящно похоронена мудрыми администраторами, что я с новым уважением сталотноситься к власти этой системы.

Люди, занимающиеся преподаваниемпсихиатрии, начали посещать нас, стараясь приложить свои теории к нашемуметоду. По их мнению, если метод не вписывался в их теоретическую модель, он,разумеется, ничего не давал. Тот факт, что студенты проходят психотерапию ипотом творчески работают с пациентами, казался таким теоретикам случайностью.Горькая пилюля для меня.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 30 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.