WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 49 |

Я не превратился сразу же в безусловногофрейдиста, осмысливая его открытия, а также открывая для себя труды другихвеликих ученых. Прежде чем окончательно встать на точку зрения психоанализа ивыступить в его поддержку, я приобрел общие естественнонаучные инатурфилософские знания. В этом направлении меня толкала основная тема моихснятий —сексуальность. Я основательно изучал «Справочник посексуальной науке» Молля, делая обстоятельные выпискииз него. Я хотел знать, чтоговорили о влечении другие. Это привело к знакомству с работами Земона. Егоучение о «мнемических ощущениях» дало мне материал для размышления о памяти и опроблеме инстинкта. Земон утверждал,,до все непроизвольные действия живыхсуществ сохраняются в форме «энграмм», то есть исторических впечатлений,оставшихся от пережитого. Непрерывно размножающаяся зародышевая плазмапостоянно воспринимает впечатления, вызванные соответствующими раздражителями.Это биологическое учение хорошо согласовывалось с воззрением Фрейда оподсознательных воспоминаниях, «следах в памяти». За вновь и вновьприобретаемым знанием стоял вопрос: что такое жизньЖизнь характеризовалась странной разумностью ицелесообразностью инстинктивного, непроизвольного действия.

Исследования Фореля о разумной организациижизни муравьев обратили мое внимание на проблему витализма. В 1919—1923 гг. я познакомился сработами Дриша «Философия органического» и «Учение о порядке». Первую я понял, вторую — нет. Было очевидно, чтомеханистическое понимание жизни, под преобладающим воздействием которогонаходились и наши занятия медициной, не могло меня удовлетворить. Утверждениеэтого автора о том, что в живом организме из части образуется целое, казалосьмне неопровержимым. Наоборот, его объяснение функционирования живого организмас помощью понятия «энтелехии» не произвело на меня впечатления. Я чувствовал, что в данномслучае, используя слово, обходят громадную проблему. Так я весьма простымобразом научился отличать факты от теорий, излагающих эти факты. Я немалоразмышлял о трех доказательствах специфичности живого, полностью отличавшегосяот неорганической природы. Эти размышления имели под собой прочную основу, нопотусторонность принципа жизни никак не хотела согласовываться с моимиощущениями. Семнадцать лет спустя мне удалось разрешить противоречие на основефункционально-энергетической формулы. Всегда, когда я размышлял о витализме,мне мерещилось учение Дриша. Мое слабое предчувствие иррациональности егопредположений оказалось верным — позже он закончил свой путь среди духовидцев.

Лучше обстояло дело с Бергсоном. Я оченьтщательно проштудировал его работы «Материя ипамять», «Время и свобода» И «Творческое развитие» и инстинктивнопочувствовал правильность стремления ученого отвергать как механистическийматериализм, так и феноменализм. Данные Бергсоном толкования Ощущениядлительности в процесседушевного переживания и целостности «Я» подтвердили мои внутренние ощущения не-механической природыорганизма. И все же все это было очень темно и неточно, оставаясь более науровне чувства, чем знания. Моя нынешняя теория психофизической идентичности и целостности, восходящая к идеям Бергсона, стала новой функциональной теорией тела и души. Некоторое время меня считали «сумасшедшим бергсонианцем», так какя, в принципе, соглашался с Бергсоном, не будучи в состоянии понять, где в егоучении обнаруживался пробел. Его «жизненное вдохновение» очень напоминало«энтелехию» Дриша. Нельзя было отвергнуть принцип созидательной силы,управляющей жизнью, но его одного было мало, тем более что этот принцип былоневозможно постичь, описать и управлять им. Практическое применение этогопринципа можно было с полным основанием рассматривать как высшую цельестественной науки. Мне казалось, что виталисты подошли ближе к пониманиюпринципа жизни, чем механисты, расчленявшие жизнь прежде, чем они ее понимали.Ведь представление о том, что организм работает, как машина, было болеедоступным для понимания, и при этом можно было опереться на известные данныефизики.

В своей медицинской работе я былмеханистом, а мои идеи тяготели к принципу систематичности. Из числадоклинических дисциплин меня больше всего интересовали топографическая анатомияи анатомия систем организма. В мозге и нервной системе я разобрался всовершенстве. Сложность нервных путей и остроумное расположение«переключателей» заворожили меня. Вскоре я накопил гораздо больше знаний, чемтребовалось для сдачи экзамена на степень доктора, но одновременно менязахватила и метафизика. Мне понравилась «Историяматериализма» Ланге, и я ясно осознал, что невозможнообойтись также без идеалистической философии. Некоторые коллеги не разделяли«скачкообразность» и «непоследовательность» моего мышления. Я сам понял этупозицию, казавшуюся запутанной, только 17 лет спустя, когда мне удалосьэкспериментальным путем разрешить противоречие между механицизмом и витализмом.Правильно, то есть логично, мыслить в известных областях — дело нетрудное. Трудноне испугаться запутанностипонятий, начиная вникать в незнакомое. К счастью, я рано понял свою способностьуглубляться в запутанные умозрительные эксперименты и достигать в результатеэтого практических результатов. Именно этому свойству я обязан оргоноскопом вмоей лаборатории, позволяющим увидеть проявление биологической энергии,подобное молнии.

Из многосторонности моих симпатий позжеразвился принцип «Каждый в чем-то прав». Надо только понять, в чем.Проштудировав две-три книги по истории философии, я составил представление остаром как мир споре по поводу первичности тела или души. Эти предварительныестадии моего научного развития важны потому, что они подготовили меня кправильному восприятию учения Фрейда. В учебниках по биологии, за которые явзялся только после сдачи весьма сомнительного, с точки зрения его ценности,экзамена на степень доктора биологических наук, открылись богатый мир и безднаматериала. Они позволяли как обрести знания, дававшие возможность приводитьточные доказательства, так и пригодились для идеалистических грез. Позжесобственные проблемы заставили меня аккуратно отделить гипотезу от факта. ТрудыХертвига «Общая биология» и«Становление организмов» давали обстоятельные знания, но оставляли без внимания всеобщуюсвязь между различными отраслями исследования живого. Тогда я не могсформулировать свою позицию так, как делаю это теперь, но от знакомства с нимиоставалось чувство неудовлетворенности.

Применение «принципа цели» в биологиивоспринималось как помеха. У клетки была мембрана, для того чтобы лучше защищаться отвнешних раздражителей. Сперматозоиды были созданы такими быстрыми, для того чтобы быть в состоянии лучшенаходить яйцеклетку. Самцы были часто ярче раскрашены, часто крупнее и сильнеесамок, для того чтобы легчепонравиться или преодолеть их сопротивление, а также имели рога, для того чтобы одолеть соперника. И дажеработницы-муравьихи были бесполыми, для того чтобылучше делать свою работу. Ласточки строили своигнезда, для того чтобы обогревать детей, и природа вообще устроила то или это так илииначе, для того чтобы реализовать ту или иную цель. Следовательно, и в биологиигосподствовало смешение виталистического идеализма и каузального материализма.Я посещал очень интересные лекции Каммерера, на которых он излагал свое учениео наследовании приобретенных свойств.

Он в значительной степени опирался наШтайнаха, который к тому времени обратил на себя внимание работами огормональной соединительной ткани генитального аппарата. На меня произвелибольшое впечатление эксперименты по влиянию имплантации на пол и вторичныеполовые признаки, а также высказывания Каммерера, ограничивающие сугубомеханистический подход в теории наследования. Он был убежденным защитникомтеории естественной организации жизни из неорганической материи и существованияспецифической биологической энергии. Эти научные взгляды казались мнесимпатичными. Они вдохнули жизнь в сухой материал, который я получил вуниверситете. Против Штайнаха и Каммерера шла жестокая борьба. Во время визитак Штайнаху я увидел, что ученый устал и измотан. Позже я на себе ощутил, кактретируют тех, кто добивается значительных, но не совпадающих с общепринятымивзглядами научных результатов. А Каммерер впоследствии покончил ссобой.

Биологический принцип «для того чтобы» явстречал снова в различных учениях о спасении. При чтении труда Гримма«Будда» меня потряславнутренняя логика учения об отсутствии страдания. Это учение отвергало средипрочего и радость как источник страдания. Учение о странствовании душпоказалось мне смешным, но почему же у него были миллионы приверженцев Дело немогло быть в одном только страхе смерти. Я читал Рудольфа Штайнера, но средимоих знакомых было много теософов и антропософов. Все они казались более илименее странными, но большей частью более искренними, чем сухие материалисты.Они тоже должны были быть в чем-то правы.

Во время летнего семестра 1919 г. явыступил в сексологическом семинаре с рефератом «Понятие либидо от Фореля до Юнга». Работа появилась два года спустя в «Цайтшрифт фюрзексуальвиссеншафт». Я начал ориентироваться в различиях взглядов Фореля,Молля, Блоха, Фрейда и Юнга на сексуальность. Различия в подходах этихисследователей к проблеме бросались в глаза. Все, кроме Фрейда, полагали, чтосексуальность в пубертатном периоде низвергается на человека как гром с ясногонеба. Говорили, что «сексуальность просыпается». Никто не осмеливался указать,где она была прежде. Сексуальность и способность к продолжению рода считалисьодним и тем же. За этим ошибочным представлением скрывалась целая горапсихологических и социологических заблуждений. Молль говорил о «тумесцентном» и«детумесцентном», причем не было точно известно, в чем они заключались и каковыбыли их функции. Сексуальное напряжение и разрядка приписывались действиюразличных особых влечений. В тогдашней сексологии и психиатрической психологиинасчитывалось столько же или почти столько же влечений, сколько и человеческихдействий. Существовали, например, влечение к питанию, влечение к размножению,побуждавшее к продолжению рода, влечение к эксгибиционизму, влечение к власти,тщеславие, инстинкт питания, влечение к материнству, влечение к более высокомууровню развития человека, стадный инстинкт, разумеется, социальный инстинкт,эгоистический и альтруистический инстинкты, свои инстинкты для садизма,мазохизма и трансвестизма. Короче говоря, с влечениями дело обстояло оченьпросто и все-таки ужасно сложно. Во всем этом попросту не разбирались. Хужевсего было с «моральным влечением». Сегодня очень немногие знают, что моральрассматривалась как филогенетический вид влечения, даже определяемыйсверхчеловеческими факторами. Об этом говорили со всей серьезностью и с большимдостоинством. Вообще, при такого рода рассуждениях все были в высшей степениэтичны. Половые извращения, как и душевные заболевания, представлялись чистодьявольским делом, безнравственным «вырождением». Страдавший депрессией илиневрастенией имел «отягощенную наследственность» — короче говоря, был «плохим».Душевнобольные и преступники считались живыми существами с тяжелымибиологическими наследственными уродствами, которые были неисправимы и незаслуживали извинения. «Генитальный» же человек считался кем-то вроденеудачливого преступника, в лучшем случае капризом природы, а не человеком,который вырвался из псевдокультурной жизни окружающего мира и сохраняет контактс природой.

Стоит только почитать сегодня книгуВулльфена о преступности или Пильча о психиатрии, работу Крэпелина иликого-нибудь еще из авторов того времени, как возникает вопрос, имеешь ли дело сморальной теологией или наукой. О душевных и сексуальных заболеванияхпросто-напросто ничего не знали. Само их существование вызывало нравственноевозмущение, а пробелы в знаниях заполнялись морализаторством, которое,просачиваясь в науку о человеке, производило самое угнетающее впечатление. Всеякобы наследовалось, определялось биологией как таковой, и точка. Я приписываюсегодня именно социальной индифферентности науки тот факт, что всего лишь через14 лет после пионерских открытий, о которых шла речь, германским государствомсмогли овладеть приверженцы столь бесперспективного и проникнутого духовнойтрусостью мировоззрения. И произошло это, несмотря на все усилия многих ученыхна протяжении данного периода. Я инстинктивно отвергал метафизику, моральнуюфилософию и умствования на этические темы. Я искал фактов в доказательствоправильности этих учений и не находил их. В биологических трудах Менделя,изучавшего законы наследования, я нашел гораздо больше подтвержденийразнообразия в процессе наследования, чем провозглашенного деревянногооднообразия. Я совершенно не чувствовал, что теория наследования была на 99%случаев сплошной отговоркой. Напротив, мне очень нравились теория мутации деФриса, эксперименты Штайнаха и Каммерера, учения Флисса и Свободы о периодах.Дарвиновская теория отбора соответствовала разумному ожиданию того, что хотяжизнью и управляет определенная основная закономерность, но остается иширочайший простор для воздействия окружающего мира. Ничто не было вечным инеизменным, ничто не сводилось к невидимым наследственным веществам,все могло развиваться.

Мне было чуждо намерение установитькакое-либо соотношение между половым влечением и этими биологическими теориями.Я не мог принять чисто умозрительные построения. Половое влечение существовалосреди объектов научного интереса как некий странный феномен.

Следует знать, что представляла собой этаатмосфера до-фрейдовской сексологии и психиатрии, чтобы понять воодушевление иоблегчение, которые я испытал от встречи с Фрейдом. Он проложил путь кклиническому пониманию сексуальности. Зрелая сексуальность вытекает из стадийсексуального развития в детстве. Сразу же стало очевидным, что сексуальность и продолжение рода — неодно и то же. Слова «сексуальный» и «генитальный» недолжны употребляться как синонимы. Сексуальное переживание гораздо ширегенитального, иначе такие извращения, как наслаждение от поедания кала, радостьот соприкосновения с грязью или садизм, нельзя было бы назвать половыми. Фрейдвскрыл противоречия в мышлении и внес в дело логику и порядок.

Используя понятие «либидо», авторы, работавшие до Фрейда,имели в виду просто сознательное требованиесовершения сексуальных действий. Это было понятие изпсихологии сознания. Его употребляли, не понимая, чем было или должно было быть«либидо». Фрейд сказал: мы, собственно, и не можем постичь влечение. То, что мыпереживаем, — лишьпроизводные от него — сексуальные представления и аффекты. Сам инстинкт покоится глубоко вбиологической основе организма и проявляется в форме аффективного стремления кудовлетворению. Мы ощущаем стремление к разрядке, но не сам инстинкт. Эта идеябыла глубока и, оставшись непонятой друзьями и врагами психоанализа, образовалаестественнонаучный мыслительный фундамент, на котором можно было возводитьпрочную конструкцию.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 49 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.