WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 48 |

Лучше обстояло дело с Бергсоном. Я оченьтщательно проштудировал его работы «Материя ипамять», «Время и свобода» И «Творческое развитие» и инстинктивнопочувствовал правильность стремления ученого отвергать как механистическийматериализм, так и феноменализм. Данные Бергсоном толкования Ощущениядлительности в процесседушевного переживания и целостности «Я» подтвердили мои внутренние ощущения не-механической природыорганизма. И все же все это было очень темно и неточно, оставаясь более науровне чувства, чем знания. Моя нынешняя теория психофизической идентичности и целостности, восходящая к идеям Бергсона, стала новой функциональной теорией тела и души. Некоторое время меня считали «сумасшедшим бергсонианцем», так какя, в принципе, соглашался с Бергсоном, не будучи в состоянии понять, где в егоучении обнаруживался пробел. Его «жизненное вдохновение» очень напоминало«энтелехию» Дриша. Нельзя было отвергнуть принцип созидательной силы,управляющей жизнью, но его одного было мало, тем более что этот принцип былоневозможно постичь, описать и управлять им. Практическое применение этогопринципа можно было с полным основанием рассматривать как высшую цельестественной науки. Мне казалось, что виталисты подошли ближе к пониманиюпринципа жизни, чем механисты, расчленявшие жизнь прежде, чем они ее понимали.Ведь представление о том, что организм работает, как машина, было болеедоступным для понимания, и при этом можно было опереться на известные данныефизики.

В своей медицинской работе я был механистом,а мои идеи тяготели к принципу систематичности. Из числа доклиническихдисциплин меня больше всего интересовали топографическая анатомия и анатомиясистем организма. В мозге и нервной системе я разобрался в совершенстве.Сложность нервных путей и остроумное расположение «переключателей» заворожилименя. Вскоре я накопил гораздо больше знаний, чем требовалось для сдачиэкзамена на степень доктора, но одновременно меня захватила и метафизика. Мнепонравилась «История материализма» Ланге, и я ясно осознал, что невозможно обойтись также безидеалистической философии. Некоторые коллеги не разделяли «скачкообразность» и«непоследовательность» моего мышления. Я сам понял эту позицию, казавшуюсязапутанной, только 17 лет спустя, когда мне удалось экспериментальным путемразрешить противоречие между механицизмом и витализмом. Правильно, то естьлогично, мыслить в известных областях — дело нетрудное. Трудноне испугаться запутанностипонятий, начиная вникать в незнакомое. К счастью, я рано понял свою способностьуглубляться в запутанные умозрительные эксперименты и достигать в результатеэтого практических результатов. Именно этому свойству я обязан оргоноскопом вмоей лаборатории, позволяющим увидеть проявление биологической энергии,подобное молнии.

Из многосторонности моих симпатий позжеразвился принцип «Каждый в чем-то прав». Надо только понять, в чем.Проштудировав две-три книги по истории философии, я составил представление остаром как мир споре по поводу первичности тела или души. Эти предварительныестадии моего научного развития важны потому, что они подготовили меня кправильному восприятию учения Фрейда. В учебниках по биологии, за которые явзялся только после сдачи весьма сомнительного, с точки зрения его ценности,экзамена на степень доктора биологических наук, открылись богатый мир и безднаматериала. Они позволяли как обрести знания, дававшие возможность приводитьточные доказательства, так и пригодились для идеалистических грез. Позжесобственные проблемы заставили меня аккуратно отделить гипотезу от факта. ТрудыХертвига «Общая биология» и«Становление организмов» давали обстоятельные знания, но оставляли без внимания всеобщуюсвязь между различными отраслями исследования живого. Тогда я не могсформулировать свою позицию так, как делаю это теперь, но от знакомства с нимиоставалось чувство неудовлетворенности.

Применение «принципа цели» в биологиивоспринималось как помеха. У клетки была мембрана, для того чтобы лучше защищаться отвнешних раздражителей. Сперматозоиды были созданы такими быстрыми, для того чтобы быть в состоянии лучшенаходить яйцеклетку. Самцы были часто ярче раскрашены, часто крупнее и сильнеесамок, для того чтобы легчепонравиться или преодолеть их сопротивление, а также имели рога, для того чтобы одолеть соперника. И дажеработницы-муравьихи были бесполыми, для того чтобылучше делать свою работу. Ласточки строили своигнезда, для того чтобы обогревать детей, и природа вообще устроила то или это так илииначе, для того чтобы реализовать ту или иную цель. Следовательно, и в биологиигосподствовало смешение виталистического идеализма и каузального материализма.Я посещал очень интересные лекции Каммерера, на которых он излагал свое учениео наследовании приобретенных свойств.

Он в значительной степени опирался наШтайнаха, который к тому времени обратил на себя внимание работами огормональной соединительной ткани генитального аппарата. На меня произвелибольшое впечатление эксперименты по влиянию имплантации на пол и вторичныеполовые признаки, а также высказывания Каммерера, ограничивающие сугубомеханистический подход в теории наследования. Он был убежденным защитникомтеории естественной организации жизни из неорганической материи и существованияспецифической биологической энергии. Эти научные взгляды казались мнесимпатичными. Они вдохнули жизнь в сухой материал, который я получил вуниверситете. Против Штайнаха и Каммерера шла жестокая борьба. Во время визитак Штайнаху я увидел, что ученый устал и измотан. Позжея на себе ощутил, как третируют тех, кто добивается значительных, но несовпадающих с общепринятыми взглядами научных результатов. А Каммерервпоследствии покончил с собой.

Биологический принцип «для того чтобы» явстречал снова в различных учениях о спасении. При чтении труда Гримма«Будда» меня потряславнутренняя логика учения об отсутствии страдания. Это учение отвергало средипрочего и радость как источник страдания. Учение о странствовании душпоказалось мне смешным, но почему же у него были миллионы приверженцев Дело немогло быть в одном только страхе смерти. Я читал Рудольфа Штайнера, но средимоих знакомых было много теософов и антропософов. Все они казались более илименее странными, но большей частью более искренними, чем сухие материалисты.Они тоже должны были быть в чем-то правы.

Во время летнего семестра 1919 г. я выступил всексологическом семинаре с рефератом «Понятие либидоот Фореля до Юнга». Работа появилась два года спустя в«Цайтшрифт фюр зексуальвиссеншафт». Я начал ориентироваться в различияхвзглядов Фореля, Молля, Блоха, Фрейда и Юнга на сексуальность. Различия вподходах этих исследователей к проблеме бросались в глаза. Все, кроме Фрейда,полагали, что сексуальность в пубертатном периоде низвергается на человека какгром с ясного неба. Говорили, что «сексуальность просыпается». Никто неосмеливался указать, где она была прежде. Сексуальность и способность кпродолжению рода считались одним и тем же. За этим ошибочным представлениемскрывалась целая гора психологических и социологических заблуждений. Молльговорил о «тумесцентном» и «детумесцентном», причем не было точно известно, вчем они заключались и каковы были их функции. Сексуальное напряжение и разрядкаприписывались действию различных особых влечений. В тогдашней сексологии ипсихиатрической психологии насчитывалось столько же или почти столько жевлечений, сколько и человеческих действий. Существовали, например, влечение кпитанию, влечение к размножению, побуждавшее к продолжению рода, влечение кэксгибиционизму, влечение к власти, тщеславие, инстинкт питания, влечение кматеринству, влечение к более высокому уровню развития человека, стадныйинстинкт, разумеется, социальный инстинкт, эгоистический и альтруистическийинстинкты, свои инстинкты для садизма, мазохизма и трансвестизма. Корочеговоря, с влечениями дело обстояло очень просто и все-таки ужасно сложно. Вовсем этом попросту не разбирались. Хуже всего было с «моральным влечением».Сегодня очень немногие знают, что мораль рассматривалась как филогенетическийвид влечения, даже определяемый сверхчеловеческими факторами. Об этом говорилисо всей серьезностью и с большим достоинством. Вообще, при такого родарассуждениях все были в высшей степени этичны. Половые извращения, как идушевные заболевания, представлялись чисто дьявольским делом, безнравственным«вырождением». Страдавший депрессией или неврастенией имел «отягощеннуюнаследственность» —короче говоря, был «плохим». Душевнобольные и преступники считались живымисуществами с тяжелыми биологическими наследственными уродствами, которые былинеисправимы и не заслуживали извинения. «Генитальный» же человек считалсякем-то вроде неудачливого преступника, в лучшем случае капризом природы, а нечеловеком, который вырвался из псевдокультурной жизни окружающего мира исохраняет контакт с природой.

Стоит только почитать сегодня книгу Вулльфенао преступности или Пильча о психиатрии, работу Крэпелина или кого-нибудь еще изавторов того времени, как возникает вопрос, имеешь ли дело с моральнойтеологией или наукой. О душевных и сексуальных заболеваниях просто-напростоничего не знали. Само их существование вызывало нравственное возмущение, апробелы в знаниях заполнялись морализаторством, которое, просачиваясь в науку очеловеке, производило самое угнетающее впечатление. Все якобы наследовалось,определялось биологией как таковой, и точка. Я приписываю сегодня именносоциальной индифферентности науки тот факт, что всего лишь через 14 лет послепионерских открытий, о которых шла речь, германским государством смоглиовладеть приверженцы столь бесперспективного и проникнутого духовной трусостьюмировоззрения. И произошло это, несмотря на все усилия многих ученых напротяжении данного периода. Я инстинктивно отвергал метафизику, моральнуюфилософию и умствования на этические темы. Я искал фактов в доказательствоправильности этих учений и не находил их. В биологических трудах Менделя,изучавшего законы наследования, я нашел гораздо больше подтвержденийразнообразия в процессе наследования, чем провозглашенного деревянногооднообразия. Я совершенно не чувствовал, что теория наследования была на 99%случаев сплошной отговоркой. Напротив, мне очень нравились теория мутации деФриса, эксперименты Штайнаха и Каммерера, учения Флисса и Свободы о периодах.Дарвиновская теория отбора соответствовала разумному ожиданию того, что хотяжизнью и управляет определенная основная закономерность, но остается иширочайший простор для воздействия окружающего мира. Ничто не было вечным инеизменным, ничто не сводилось к невидимым наследственным веществам,все могло развиваться.

Мне было чуждо намерение установить какое-либосоотношение между половым влечением и этими биологическими теориями. Я не могпринять чисто умозрительные построения. Половое влечение существовало средиобъектов научного интереса как некий странный феномен.

Следует знать, что представляла собой этаатмосфера до-фрейдовской сексологии и психиатрии, чтобы понять воодушевление иоблегчение, которые я испытал от встречи с Фрейдом. Он проложил путь кклиническому пониманию сексуальности. Зрелая сексуальность вытекает из стадийсексуального развития в детстве. Сразу же стало очевидным, что сексуальность и продолжение рода — не однои то же. Слова «сексуальный» и «генитальный» не должныупотребляться как синонимы. Сексуальное переживание гораздо шире генитального,иначе такие извращения, как наслаждение от поедания кала, радость отсоприкосновения с грязью или садизм, нельзя было бы назвать половыми. Фрейдвскрыл противоречия в мышлении и внес в дело логику и порядок.

Используя понятие «либидо», авторы, работавшие до Фрейда,имели в виду просто сознательное требованиесовершения сексуальных действий. Это было понятие изпсихологии сознания. Его употребляли, не понимая, чем было или должно было быть«либидо». Фрейд сказал: мы, собственно, и не можем постичь влечение. То, что мыпереживаем, — лишьпроизводные от него — сексуальные представления и аффекты. Сам инстинкт покоится глубоко вбиологической основе организма и проявляется в форме аффективного стремления кудовлетворению. Мы ощущаем стремление к разрядке, но не сам инстинкт. Эта идеябыла глубока и, оставшись непонятой друзьями и врагами психоанализа, образовалаестественнонаучный мыслительный фундамент, на котором можно было возводитьпрочную конструкцию.

Я интерпретировал Фрейда следующим образом:невозможность осознать инстинкт вполне логична, ведь именно он и является тем,что управляет нами и господствует над нами. Мы — его объект. Давайте подумаем обэлектричестве. Мы не знаем, что это такое и каково оно. Мы познаем его тольково внешних проявлениях, таких, как свет и удар электрического тока. Правда,можно измерить электрическую волну, но и она — лишь свойство того, что мыназываем электричеством, собственно, не зная его. Как электричество становитсяизмеримым благодаря своим энергетическим проявлениям, так и инстинктыпознаваемы только благодаря проявлениям аффектов. Мой вывод заключался в том,что «либидо» у Фрейда — не то же самое, что у дофрейдовских авторов. Последние говорили об ощущаемых исознательных сексуальных стремлениях. «Либидо» Фрейдане является и не может быть чем-либо иным, кроме энергии полового влечения.И, может быть, его когда-нибудь удастся измерить.Тогда я употребил сравнение с электричеством и его энергией совершеннобессознательно, не чувствуя, что через шестнадцать лет мне выпадет счастьедоказать идентичность биоэлектрической и сексуальной энергии. Меня заворожилопоследовательное естественнонаучное мышление Фрейда, проникнутое энергетизмом.Оно было деловым и чистым.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 48 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.