WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 29 |

Всякую простую собственность можно поменять. Но благодаря тому, что настоящая любовная интенция интендирует в другом не то, чем можно было бы «владеть», благодаря тому, что подлинная любовная интенция интендирует то, чем другой является, — благодаря этому лишь настоящая любовь ведет к моногамной установке. Для моногамной установки необходимо, чтобы партнер был воспринят в своей уникальности и неповторимой индивидуальности (т. е. в своей духовной сущности) и, следовательно, вне всяких телесных или душевных особенностей, в отношении которых каждый человек может быть заменен или представлен другими носителями подобных же особенностей.

Уже из одного этого можно заключить, что простая влюбленность, по сути своей являющаяся более или менее мимолетным «состоянием чувств», должна рассматриваться как противопоказание к заключению брака. Тем самым я вовсе не хочу сказать, что настоящая любовь уже сама по себе дает стопроцентную гарантию счастливого брака. Брак — это ведь нечто большее, чем дело исключительно личного переживания. Брак — это комплексная структура; это легализованный государством и/или санкционированный церковью институт общественной жизни, т. е. я хочу сказать, что брак входит также и в область социального. И с учетом этого здесь должны быть выполнены определенные условия до того, как будет заключен брак. Сюда следует включить еще и биологические условия и обстоятельства, которые в каждом конкретном случае могут считаться благоприятным или неблагоприятным прогнозом для заключения брака. Существуют же, например, евгенические противопоказания. Однако они не могут угрожать настоящей любви; хорошо известно, что брак может быть счастливым только в тех случаях, где для партнеров важно духовное содружество, а не, так сказать, общее «дело продолжения рода» двух биологических индивидуумов. Если же, напротив, в качестве мотивов для заключения брака исключительно важными становятся мотивы, изначально лежащие за пределами настоящей любви, то это происходит лишь в рамках той эротики, о которой говорилось выше, — т. е. все эти мотивы принадлежат доминантной категории «иметь». Там, где при заключении брака определяющими являются экономические мотивы, это диктуется, в первую очередь, ярко выраженным, желанием «иметь». Социальный момент брака здесь принимается во внимание изолированно, и в расчет принимаются лишь экономические соображения.

Настоящая любовь уже сама по себе конституирует момент определенности моногамной связи. К этой связи относится еще и второй момент — момент эксклюзивности (Освальд Шварц). Любовь означает чувство внутренней связанности; моногамная связь в форме брака означает внешнюю связь. Сохранить эту связь в ее определенности означает быть верным. Эксклюзивность же связи требует от человека, чтобы он не просто связывал себя с другим человеком, но и знал, с кем он себя связывает. Этот момент предполагает способность сделать выбор в пользу определенного партнера. Эротическая зрелость как внутренняя готовность к моногамной связи заключает в себе, следовательно, двойное требование: требование способности принять эксклюзивное решение в пользу партнера и требование способности соблюдать ему верность. Если рассматривать юность как время подготовки к эротической, а следовательно, и к любовной жизни, то окажется, что от молодого человека требуется не только найти себе верного партнера, но и вовремя «научиться» быть ему верным. Это двойное требование не лишено антиномии. С одной стороны, молодой человек должен стремиться получить определенный эротический опыт, а с другой — он должен стремиться к тому, чтобы любить одного-единственного человека и, отметая возможные желания и настроения, сохранять эту любовь. Поэтому может наступить момент, когда он не будет знать, должен ли он отказаться от конкретного партнера, чтобы иметь как можно больше разных связей и тогда наконец решиться на правильную, или же как можно дольше сохранять одну конкретную связь, чтобы скорее научиться верности. На практике молодому человеку, поставленному перед этой дилеммой, нужно лишь спросить себя, не хочет ли он «выйти» из своей конкретной и во всех отношениях полноценной связи лишь потому, что он боится связанности и бежит от ответственности, или наоборот — не потому ли он судорожно держится за пошатнувшуюся связь, что он боится — пусть на несколько недель или месяцев — остаться одиноким. Если он спросит себя подобным образом, тогда ему будет легко принять правильное решение.

Ценности и удовольствия.

Шелер характеризует любовь как духовное движение к возможно более высокой ценности любимой личности, как духовный акт, в котором эта возможно более высокая ценность, называемая им «благом» человека, становится воспринятой. Шпрангер говорит о любви нечто в том же роде — что она познает ценностную возможность любимого человека. Достоевский выражает это иначе: любить человека — значит видеть его таким, каким его задумал Бог.

Можно сказать, что любовь позволяет нам видеть ценностный образ человека. Она совершает поистине метафизическое достижение, так как ценностный образ, который мы видим в каждом свершении акта любви, является в конечном счете образом чего-то невидимого, нереального. В духовном акте любви мы воспринимаем, таким образом, в человеке не только то, чем он является в своей единственности и неповторимости, но одновременно и то, кем он в своей уникальности и неповторимости может быть и может стать. Вспомним о парадоксальном определении реальности человека как возможности — возможности реализации им ценностей, возможности самореализации. Любовь видит прежде всего данные возможности человека. Попутно отметим, что и вся психотерапия должна рассматривать человека, с которым она имеет дело, в его самых сокровенных возможностях, т. е. должна предугадывать его ценностные возможности. То, что из сущностного образа любимого человека может быть «считан» его ценностный образ, следует отнести к метафизическом загадочности духовного акта, называемого любовью. Ведь определение ценностной возможности на основании сущностной реальности не поддается простому расчету. Рассчитать можно лишь реальности. Возможности не поддаются никакому расчету. Мы уже говорили, что человек начинает именно тогда быть человеком в подлинном смысле этого слова, когда он не может быть просчитан из данной реальности и связи с природным окружением, а начинает представлять собой ему самому данную возможность. Обычное утверждение, что человек, живущий инстинктами, непредсказуем, в этом аспекте должно выглядеть, следовательно, неверным. Гораздо ближе к истине противоположное утверждение: именно исходя из природы инстинктов можно предсказать человека! И лишь «человек разума» как простая конструкция разумного существа, называемого человек, или психологический тип «расчетливого» человека, просчитывающего все свои действия, — он, и только он, является предсказуемым.

Выявление ценностей может лишь обогатить человека. Это внутреннее обогащение даже составляет в какой-то степени смысл его жизни, что хорошо видно на примере ценностей переживания. Следовательно, и любовь должна в любом случае обогатить любящего. Таким образом, не существует никакой «несчастной» любви; ее просто нет не может быть. «Несчастная любовь» — это противоречие в самом себе: так как или я действительно люблю (и тогда я чувствую себя обогащенным независимо от того, нахожу ли я ответную любовь или нет), или же я не люблю, я не «вижу» личность другого человека, а смотрю мимо нее, вижу в нем лишь что-то телесное или какую-нибудь черту характера, которую он «имеет» (лишь тогда я могу чувствовать себя несчастным, но тогда меня нельзя назвать любящим человеком). Конечно, простая влюбленность делает человека в какой-то степени слепым, настоящая же любовь делает его зрячим. Она позволяет видеть духовную личность эротического партнера — в ее сущностной реальности, так же как и в ее ценностной возможности. Любовь позволяет нам воспринимать другого как мир в себе и позволяет нашему собственному миру развиваться. Обогащая нас этим и делая счастливыми, она развивает также и другого, поскольку она подводит его к той ценностной возможности, которая в любви и только в ней может быть увидена и предвосхищена. Любящий хочет быть все более и более достойным любимого и его любви, становясь все более похожим на тот образ, который любящий видит в нем, и становится все более и более таким, каким его задумал Бог.

Если даже «несчастная» любовь, т. е. любовь без взаимности, нас обогащает, то «счастливая», т. е. обоюдная любовь, исключительно созидательна. В обоюдной любви, в которой один хочет быть достойным другого и стать таким, каким его хочет видеть другой, дело доходит до диалектического процесса, в котором любящие в реализации своих возможностей стимулируют друг друга.

Простое удовлетворение сексуального влечения предлагает удовольствие, эротика влюбленного предлагает радость, любовь предлагает счастье. В этом дает о себе знать увеличивающаяся интенциональность. Удовольствие — это чувство, состояние; радость же интенциональна, т. е. на что-то направлена. Счастье имеет определенное направление — на собственное воплощение. Так счастье приобретает характер достижения. Счастье не только интенционально, но и продуктивно, то есть человек в своем счастье может «реализовать себя». Так мы приходим к пониманию смысла аналогии: счастье — страдание. Выше, при обсуждении вопроса о смысле страдания, говорилось, что человек может реализовать себя и в нем. Мы видели, что и в страдании могут быть достижения. Таким образом, следует различать интенциональные чувства и «продуктивные» эмоции, с одной стороны и, с другой — непродуктивные, простые чувства-состояния. Например, печали, об интенциональном смысле и о творческой продуктивности которой уже шла речь, можно противопоставить непродуктивное состояние тема из-за потери чего-либо, который является просто реактивным чувством-состоянием. Даже лексика очень тонко различает настоящий гаев как интенциональное чувство и «слепую» ненависть как простое чувство-состояние.

В то время как логически термин «несчастная любовь» является противоречием, с точки зрения психологии он является выражением особого рода жалости. Акцентирование удовольствия или неудовольствия от переживания, признаки, «предвещающие» удовольствие или неудовольствие от переживания, переоцениваются в их значении для содержания переживания. Но именно в эротике гедонистическая точка зрения неоправданна. Актеру в реальной жизни приходится испытывать то же, что переживает зритель во время спектакля: трагедии содержат, как правило, более глубокие переживания, чем комедии. И благодаря «несчастливо» протекающим переживаниям в рамках любовной жизни мы не только обогащаемся и становимся глубже; именно они позволяют нам вырасти и созреть. Внутреннее обогащение, которое человек узнает в любви, конечно же, несвободно от внутренних напряжений, которых боится и от которых бежит взрослый невротичный человек. Но то, что у него проявляется, так сказать, как патология, у молодых людей выражается на физиологическом уровне. В обоих случаях переживание «несчастной любви» становится средством к определенной цели, а именно к защите от Эроса. Эти люди прячутся за первым или единственным неблагоприятным опытом от дальнейших неудач. «Несчастная любовь» является, следовательно, не только выражением жалости, но и средством к цели. Почти мазохистски все мысли несчастного влюбленного кружатся вокруг его несчастья. Он баррикадируется за первой — или последней — неудачей, так чтобы никогда больше не обжечься. Он укрывается за несчастливо окончившимся любовным романом; в несчастье прошлого он скрывается от возможности счастья в будущем. Вместо того чтобы продолжать искать дорогу к любви, он прекращает поиск. Вместо того чтобы оставаться открытым богатству шансов любовной жизни, он замыкается в себе. В тяжелом оцепенении взирает он на свое переживание, не видя больше жизни вокруг себя. Для него важна надежность — вместо готовности. Он не может уйти от одного несчастного переживания, так как не хочет пережить второе. Как стрелку часов, его нужно постоянно «подводить» в состояние готовности и открытости к полноте будущих возможностей. Ведь даже по среднестатистическим расчетам в жизни человека на девять так называемых несчастных любовных связей приходится одна счастливая. Именно ее-то и должен искать человек, а не закрывать путь к ней, парадоксальным образом спасаясь от счастья бегством в несчастье. Психотерапия так называемой несчастной любви может, следовательно, заключаться лишь в раскрытии этой тенденции к бегству и в указании на характер жизни как задачи, который имеет не только жизнь вообще, но и любовная жизнь в частности.

Даже счастливая любовь не всегда свободна от «несчастья», а именно тогда, когда счастье любви нарушается муками ревности. И в ревности присутствует тот эротический материализм, о котором речь шла выше, так как в основе ревности лежит отношение к объекту любви как к собственности. Ревнующий относится к человеку, которого, как ему кажется, он любит, так, словно это его собственность, до которой он, следовательно, его низводит. Он хочет, чтобы любимый человек принадлежал «только ему», и подтверждает этим, что его поведение определяется категорией «иметь». Но в отношениях подлинно любящих нет места для ревности. Для нее нет оснований, так как подлинная любовь предполагает, что любящий человек воспринимает любимого в его уникальности и неповторимости, т. е. в его основополагающей несравнимости с другими людьми. Соперничество, которого так опасаются ревнивые, предполагает, с другой стороны, возможность сравнивания с конкурентом. В подлинной же любви не может быть соперничества или конкуренции, так как каждый любимый человек для всякого истинно его любящего является несравненным.

Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 29 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.