WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 29 |

Человек вообще склонен к тому, чтобы переоценивать положительные или отрицательные признаки своих переживаний. Важность, которую он придает этим признакам, рождает в нем неоправданную жалостливость по отношению к своей судьбе. Мы уже видели, в каком разнообразном смысле человек «существует на свете не для удовольствия». Мы знаем также, что удовольствие совершенно не в состоянии дать смысл человеческой жизни. Раз оно не в силах этого сделать, то и недостаток удовольствия не может отнять у жизни смысл. И вновь искусство указывает нам способ, которым простое, непосредственное и ничем не стесненное переживание верно определяет содержание; стоит подумать лишь о том, сколь незначителен для художественного содержания вопрос о том, написана ли мелодия в мажорной или минорной тональности. В творчестве реализуются творческие ценности, в переживании — ценности переживания, в страдании — ценности отношения. Страдание, однако, имеет, кроме того, и имманентный смысл. Парадоксальным образом язык сам подводит нас к этому смыслу: мы страдаем от чего-либо потому, что мы «не можем этого выносить» — следовательно, потому, что мы не хотим признавать это реальным и значимым. Столкновение с данным нам судьбой является последней задачей — задачей страдания. Страдая от какого-либо жизненного обстоятельства, мы внутренне отворачиваемся от него, создаем дистанцию между своей личностью и этим обстоятельством. Пока мы страдаем от состояния, которого не должно быть, мы находимся в напряжении между фактическим бытием, с одной стороны, и бытием, которое должно быть, — с другой. Это же можно сказать и о человеке, который впадает в отчаяние от самого себя: именно из-за факта своего отчаяния он уже не имеет никакого основания для него, так как он оценивает собственную реальность по мерке идеального; тот факт, что он вообще увидел ценности (пусть и оставшиеся нереализованными), уже предполагает определенную ценность в самом этом человеке. Он не смог бы вообще судить самого себя, если бы он уже заранее не обладал достоинствами и полномочиями человека, который осознал соотношение долженствующего и фактического бытия. Страдание создает, следовательно, плодотворное напряжение, заставляя человека чувствовать то, чего не должно быть как такового. В той мере, в какой он идентифицирует себя с данным, он приближается к данному и отключает напряжение между бытием и долженствующим бытием. Так открывается в эмоциях человека глубокая мудрость, которая важнее всякой рациональности и даже противоречит рациональной полезности. Понаблюдаем, например, за эмоциями печали и раскаяния. С утилитарной точки зрения, обе должны казаться бессмысленными, так как «здравый смысл» говорит о том, что бессмысленно и бесполезно оплакивать что-либо безвозвратно утерянное или каяться в чем-то непоправимом. Но для внутренней жизни человека печаль и раскаяние имеют глубокий смысл. Печаль о человеке, которого мы любили и потеряли, позволяет печалящемуся как-то жить дальше, а раскаяние виновного позволяет ему освободиться от вины и этим в какой-то мере искупить ее. Предмет нашей любви или нашей печали, который объективно, в эмпирическом времени, пропал, субъективно, во внутреннем времени, сохраняется: печаль оставляет его в настоящем. Раскаяние же, как показал Шелер, способно уничтожить вину: хотя вина и не снимается с виновного, но сам виновный поднимается путем своего морального возрождения. Эта возможность сделать плодотворным происшедшее не находится во внутренней жизни в противоречии с ответственностью человека, так как чувство вины предполагает ответственность. Однако человек ответственен перед лицом того факта, что он не может вернуть назад ни одного шага, который он сделал в жизни; любое решение, как самое малое, так и самое большое, остается окончательным. Ничего нельзя вычеркнуть из того, что он сделал и чего он не сделал. Сказанное лишь на поверхностный взгляд находится в противоречии с тем, что человек внутренне — в акте раскаяния — может дистанцироваться от какого-либо деяния и, следовательно, в совершении этого акта раскаяния (т. е. во внутренней жизни) может сделать происшедшее во внешней жизни в моральном отношении как бы не имевшим места.

Шопенгауэр, как известно, полагал, что человеческая жизнь балансирует между нуждой и скукой. В действительности и то, и другое имеет глубокий смысл. Что ведет к скуке Бездеятельность. Деятельность существует не для того, чтобы избежать скуки, но скука напоминает о том, чтобы мы избегали ничегонеделания и обратились к смыслу пашей жизни. Жизненная борьба держит нас в «напряжении», так как смысл жизни по мере выполнения задач меняется, то исчезая, то появляясь вновь; это «напряжение» является, следовательно, существенно отличным от того, к которому стремится невротическая жажда ощущений или истерическая погоня за раздражителями.

Смысл нужды также заключается в напоминании. Уже на биологическом уровне боль является бдительным сторожем. В области душевно-духовного она выполняет аналогичную функцию. То, от чего страдание должно уберечь человека, — это апатия, душевная вялость. Пока мы страдаем, мы остаемся душевно живыми. В страдании мы даже зреем, вырастаем в нем — оно делает нас богаче и сильнее. Раскаяние, как мы уже видели, делает внешнее происшествие как бы непроизошедшим во внутренней истории (в моральном смысле); печаль позволяет продолжать существовать прошлому. Следовательно, и печаль, и раскаяние в какой-то степени исправляют прошлое. Но этим они решают одну проблему, в противовес отвлечению и оглушению: человек, который пытается отвлечься от несчастья или оглушить себя, не решает проблемы, не устраняет несчастье из мира; то, что он устраняет из мира, — это скорее лишь следствие несчастья, лишь состояние неудовольствия. Путем отвлечения или оглушения он делает себя «ничего не знающим», он пытается бежать от действительности, спасаясь бегством в состояние опьянения. Этим он совершает субъективистскую ошибку, действуя так, словно вместе с заглушаемым эмоциональным актом из мира устраняется и предмет эмоции; словно то, что изгоняется в неизвестность, тем самым изгоняется в нереальность. Но как акт простого наблюдения не порождает предмет, так и попытка не замечать предмет не уничтожает его. Точно так же подавление печали не отменяет смысла того, что оплакивают. Здоровое чувство печалящегося в действительности имеет обыкновение противиться тому, чтобы принимать снотворные средства «для того, чтобы ночи напролет не плакать»; скорбящий может возразить на банальное предписание снотворных средств: благодаря тому, что он будет лучше спать, покойный, которого оплакивают, не будет разбужен. Смерть — эта парадигма неизбежного — не будет, следовательно, ни в коем случае отменена путем изгнания в область незнаемого. Как глубоко коренится в человеке понимание смысла эмоционального, видно из следующего факта: есть виды меланхолий, где симптоматологически на переднем плане находится не печаль, как обычно, а ее отсутствие; при этом пациенты жалуются как раз на то, что они не могут печалиться, что они не могут выплакаться, что они эмоционально холодны и внутренне омертвели: речь здесь идет о случаях так называемой Melancholia anaesthetica. Кому известны такие случаи, тот знает, что вряд ли существует большее отчаяние, чем отчаяние этих людей по поводу того, что они не могут испытывать печаль. Эта парадоксальность лишний раз доказывает, в какой степени принцип удовольствия является лишь искусственной психологической конструкцией, а не феноменологическим фактом; человек в действительности всегда стремится быть душевно «живым», испытывая радость или печаль, а не погружаться в апатию. Парадоксальность того, что страдающий Melancholia anaesthetica страдает от неспособности к страданию, является, следовательно, лишь психопатологической парадоксальностью; в экзистенциальном анализе она находит свое решение, так как в анализе страдание предстает как составная часть жизни, как ее неотъемлемая часть. Страдание, нужда и лишения — такие же части жизни, как судьба и смерть. Все это невозможно отделить от жизни, не разрушая ее смысл. Отделить от жизни нужду и смерть, судьбу и страдание означало бы отнять у жизни образ и форму. Лишь под тяжелыми ударами судьбы и в горниле страданий жизнь приобретает форму и образ.

Следовательно, смысл судьбы, которую человеку суждено выстрадать, состоит, во-первых, в том, чтобы обрести свой образ, и, во-вторых, в том, чтобы быть примятой как данность, если это необходимо. Однако мы не должны забывать, что не следует слишком рано складывать оружие, не следует слишком рано признавать какой-либо факт посланным судьбой и склоняться перед ней. Лишь тогда, когда у человека нет больше никакой возможности реализовать творческие ценности, если он действительно не в состоянии сформировать судьбу, лишь тогда имеет смысл «нести свой крест». Сущность ценности отношения состоит в том, как человек подчиняется неотвратимому; предпосылка для подлинной реализации ценностей отношения появляется тогда, когда речь действительно идет о неотвратимом, о том, что Брод называет «благородным несчастьем» (противопоставляя «неблагородному несчастью», которое является не собственно судьбой, а скорее расплатой за дурные поступки).

Так или иначе, каждая ситуация предлагает шанс реализации ценностей, идет ли речь о ценностях творчества или о ценностях отношения. «Нет положения, которое нельзя было бы облагородить путем достижения или терпения» (Гете). Можно сказать, что и в терпении есть своего рода достижение; если, конечно, речь идет о настоящем терпении, о терпении по отношении к судьбе, которую нельзя изменить никакими поступками или бездействием. Лишь в настоящем терпении есть достижение, лишь это неотвратимое страдание является осмысленным. Когда несколько лет назад награждались за высочайшие достижения английские бойскауты, то награды получили три мальчика, которые лежали в госпитале по поводу неизлечимых болезней, но оставались мужественными и стойко переносили свои страдания. Их страдание было признано более высоким достижением, чем достижения, в более узком смысле слова, других бойскаутов.

«Жизнь — это не нечто, а всегда лишь возможность чего-то». Эти слова Хеббеля подтверждает альтернативная возможность или воплотить данное судьбой (т. е. изначально и само по себе неотвратимое) в смысле реализации ценностей творчества, или, в том случае, когда это сделать невозможно, отнестись к судьбе так, чтобы даже и в страдании содержалось человеческое достижение. Когда мы говорим: болезни дают человеку «возможность страдания», это звучит довольно странно. Если мы, однако, поймем «возможность» и «страдание» в вышеназванном смысле, то эта фраза не будет казаться такой уж туманной. Прежде всего потому, что между болезнью — в том числе и душевной — и страданием следует делать принципиальное различие. Не только потому, что человек может быть больным и не «страдать»; а потому, что существует страдание, лежащее вне всякой болезни, просто человеческое страдание, которое по своей сути является частью человеческой жизни. Следовательно, может случиться так, что экзистенциальный анализ должен будет помочь человеку стать способным страдать, тогда как, например, психоанализ хочет лишь сделать его способным к наслаждению или способным к успеху. То есть существуют ситуации, при которых человек может реализоваться лишь путем подлинного страдания и лишь в нем. А «возможность чего-то», которая означает жизнь, может быть упущена также и в случае возможности подлинного страдания, т. е. реализации ценностей отношения. Теперь мы понимаем, почему Достоевский сказал, что он боится лишь одного: быть недостойным своей муки. Давайте оценим и мы, какое достижение заключается в страдании больных, которые борются за то, чтобы быть достойными своей муки.

В связи с этим я хотел бы рассказать о весьма поучительном случае. Один духовно высокоразвитый человек в молодые годы внезапно был вырван из активной трудовой деятельности после того, как достаточно быстро развивающийся паралич спинного мозга (по причине туберкулеза позвоночника) привел к полному параличу ног. Врачи обсуждают возможность операции. Для консультации приглашается один из самых известных нейрохирургов Европы. Но его прогнозы пессимистичны, и он отклоняет операцию. Об этом сообщает один из друзей в письме к подруге больного, на вилле которой он находится. Во время завтрака хозяйки виллы с больным гостем ничего не подозревающая горничная передает ей письмо. О том, что произошло затем, пациент рассказывает в своем письме другу; приведу некоторые отрывки из этого письма: «...Еве ничего не оставалось делать, как дать мне прочитать письмо. Так я узнал о неутешительном прогнозе, сделанном профессором. Дорогой друг, я вспоминаю фильм «Титаник», который я видел несколько лет назад. Больше всего мне запомнилась сцена, когда парализованный инвалид, сыгранный Фрицем Кортманом, читая «Отче наш», готовит к смертному часу маленькую группу людей, которым была уготована эта судьба, в то время как судно уже тонет и вода поднимается все выше и выше. Я пришел домой из кино потрясенный. Я думал, какой это должен быть подарок судьбы — сознательно идти навстречу смерти. Ну вот и моя судьба предоставила мне эту возможность. Мне позволено еще раз испытать свой боевой дух; но в этой борьбе с самого начала речь будет идти не о победе, а о последнем напряжении сил, о последнем гимнастическом упражнении, так сказать... Я хочу выносить боль без наркотиков — пока это возможно. «Битва на потерянной позиции» Этого выражения вообще не должно существовать. Значение имеет только сама борьба... Не может быть никаких потерянных позиций... Вечером мы играли «Четвертую» Брукнера. Во мне все было исполнено струящейся благодати. — В остальном я занимаюсь ежедневно математикой и отнюдь не впал в сентиментальность».

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 29 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.