WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 29 |

Одна пациентка, десятилетиями страдая тяжелыми слуховыми галлюцинациями, постоянно слышала ужасные голоса, которые язвительными замечаниями сопровождали все ее действия; эту пациентку однажды спросили, почему у нее, тем не менее, всегда хорошее настроение и что она могла бы сказать по поводу этих голосов, на что она ответила: «Я думаю, что то, что я слышу эти голоса, все-таки лучше, чем если бы я вообще ничего не слышала». Сколько искусства жизни и достижений (в смысле ценностей отношения) скрывается за этим отношением простого человека к этому мучительному симптому шизофрении! Разве не содержит эта забавная и мудрая реакция нашей пациентки здоровую долю духовной свободы по отношению к своей душевной болезни Всякому психиатру известно, каким различным — в зависимости от разных установок духа — может быть поведение психически больных людей при одном и том же психозе. Один паралитик раздражен и настроен враждебно по отношению к людям, тогда как другой — добродушен, любезен и даже очарователен. Я хорошо помню следующий случай: в одном бараке концентрационного лагеря лежали вместе несколько больных с высокой температурой. Все бредили, кроме одного, который старался избежать ночного бреда, намеренно удерживая себя ночью ото сна. А лихорадочное духовное возбуждение он использовал для того, чтобы мысленно реконструировать рукопись неопубликованной научной книги, которую у него отобрали по прибытии в лагерь, и в течение шестнадцати лихорадочных ночей он восстановил ее, делая в темноте барака на крошечных обрывках бумаги стенографические записи главных мыслей.

Социальная судьба.

Мы считаем, что отдельный человек во всех отношениях включен в социальный контекст. Он определен сообществом в двояком смысле: с одной стороны, он обусловлен всем социальным организмом, а с другой стороны, одновременно целенаправлен на этот совокупный организм. Таким образом, существует как социальная обусловленность индивидуума, так и его социальная целенаправленность. Что касается социальной обусловленности, следует подчеркнуть, что так называемые социологические законы никогда не детерминируют индивидуум полностью; следовательно, ни в коей мере не лишают его свободы воли. По отношению к социальной судьбе человек так же сохраняет поле свободных возможностей принятия решений, как и по отношению к своей биологической или психологической судьбе. Что же касается социальной направленности, то следует указать на то заблуждение, которые в области психотерапии свойственно прежде всего индивидуальной психологии: я имею в виду ту ошибочную точку зрения, согласно которой все ценностное поведение человека в конечном счете есть не что иное, как социально правильное поведение. Точка зрения, что ценностным может быть только то, что полезно обществу, не выдерживает никакой критики. Она привела бы к ценностному обеднению человеческого бытия. Можно легко доказать, что в мире ценностей существуют индивидуальные области ценностей, реализация которых может быть и даже должна быть осуществлена помимо и независимо от любого человеческого сообщества. Именно там, где речь идет о ценностях переживания, нет места пользе для сообщества. Ценностная полнота, которая открывается отдельному человеку в процессе художественных переживаний или созерцания природы, совершенно не зависит от того, получит ли когда-нибудь сообщество от этого пользу. При этом мы не упускаем из виду, что имеется еще ряд ценностей переживания, которые по своей сути остаются в области ценностей общественного переживания — происходит ли это на более широкой основе (товарищество, солидарность) или же на основе эротического партнерства, в форме сообщества двух людей.

Теперь, обсудив социальный момент человеческого бытия, который может представлять собой основу или целевую установку жизни, обратимся к теме социального как собственно к судьбе, т. е. чему-то более или менее неотвратимому, не подверженному влияниям, противодействующему воле человека, вызывающему его на борьбу. Итак, третья форма человеческой судьбы — социологическая. В следующей главе мы обсудим, проблемы, так сказать, активного взаимодействия с социальным окружением, причем социальное окружение является фактором, от которого отдельный человек при известных обстоятельствах страдает.

Для психологической оценки этого возможного страдания от обстоятельств общественной жизни последние десятилетия дали достаточно материала. После того как уже Первая мировая война обогатила психологию плена, когда наблюдения за поведением людей, находящихся в лагерях для военнопленных, побудили к анализу истории «болезни колючей проволоки», Вторая мировая война познакомила нас с последствиями «нервной войны». Жизнь большого количества людей в концентрационных лагерях внесла ощутимый вклад в науку в области психопатологии.

О психологии концентрационного лагеря.

В концентрационных лагерях человеческое бытие претерпело деформацию, которая приняла такие размеры, что трудно сказать, мог ли вообще сохранять достаточную объективность суждения наблюдатель, если он сам находился в лагере. Ведь с психологической точки зрения его способность судить себя или других должна тоже быть деформированной. В то время как посторонний наблюдатель, находясь на слишком большом расстоянии от происходящего, едва ли мог прочувствовать его остроту, тот, кто находился в центре этого тяжелого бытия, уже вжился в него! Другими словами, основная проблема состояла в том, что необходимо было иметь в виду, что тот масштаб, которым измерялась деформируемая действительность, мог быть сам деформирован.

Несмотря на эти сомнения, специалистами в области психопатологии и психотерапии был собран обширный специальный материал их собственных наблюдений и наблюдений других людей, и сумма их опыта и переживаний легла в основу теорий, в которых не столь уж многое выглядит субъективным и которые в основном отвечают истине.

В душевных переживаниях узника концлагеря можно различить три фазы: фазу поступления в лагерь, фазу собственно лагерной жизни и фазу после освобождения из лагеря. Первая фаза характеризуется так называемым шоком поступления. Эта форма реакции на непривычное, необычное окружение психологически не содержит ничего нового. Вновь поступивший узник подводит черту под своей прежней жизнью. У него отнято все его личное имущество, у него ничего не осталось, кроме, может быть, очков, которые ему разрешили оставить; ничто не связывает его больше с его прежней жизнью. Впечатления, которые хлынули на него, глубоко его трогают или чрезвычайно возмущают. Перед лицом постоянной угрозы жизни то один, то другой из них решается «бежать на проволоку» (на колючую проволоку вокруг лагеря, через которую пропущен ток высокого напряжения) или еще на какую-либо форму самоубийства. Эта фаза, обычно по прошествии уже нескольких дней или недель, сменяется второй фазой — глубочайшей апатией. Эта апатия — самозащитный механизм души. Что бы ни возбуждало, ни возмущало, ни приводило узника в глубочайшее отчаяние, что бы ему ни приходилось вокруг себя видеть, в чем бы ни приходилось самому участвовать вместе с другими — все это теперь наталкивается на своего рода броню, которой он окружил себя. Речь здесь идет о душевной приспособляемости к своеобразному окружению; то, что в нем происходит, попадает в сознание лишь отголосками, эмоциональная жизнь сведена до низшего уровня. Доходит до того, что некоторыми наблюдателями было названо возвратом к примитивности. Интересы сужаются до непосредственных, самых насущных потребностей. Все устремления сконцентрированны только на одном — пережить каждый конкретный день. Когда вечером узники, усталые, замерзшие и голодные, спотыкаясь бредут по заснеженным полям, подгоняемые капо, назад в лагерь, слышно, как тут и там со вздохом раздается: «Ну вот, еще один день прожит».

Все то, что выходит за рамки самых актуальных вопросов простого поддержания жизни, то, что находится по ту сторону ежедневного и ежечасного спасения жизни — как своей, так и другого узника! — рассматривается как роскошь. Все это обесценивается. Эта широкая тенденция обесценивания находит выражение в словах, которые чаще всего можно было услышать в лагерной жизни: «Всё — дерьмо!». В течение всей лагерной жизни почти все высокие интересы отступают на задний план (за исключением, разумеется, политических и — примечательным образом — религиозных интересов). В остальном же узник впадает в культурную зимнюю спячку.

Примитивность внутренней жизни в концентрационном лагере находит свое самое характерное выражение в мечтаниях узников. Чаще всего они мечтают о хлебе, сигаретах и хорошей теплой ванне. Беспрестанно говорится о еде: если узники стоят на поверке перед уходом па работу и поблизости нет охраны, они обмениваются рецептами и рисуют в своем воображении, какими любимыми кушаниями они будут угощать друг друга, когда они однажды, освободившись, пригласят друг друга в гости. Лучшие из них мечтают о хорошей еде не ради нее самой, а о том, что наконец-то кончится недостойное человека состояние, когда он не может думать ни о чем другом, кроме еды. Лагерная жизнь, как правило, ведет к примитивности, а недоедание — к тому, что главным содержанием жизни становится инстинкт пропитания, вокруг которого кружатся все мысли и желания. Вечным голодом, по-видимому, объясняется и тот факт, что среди узников лагеря наблюдается ярко выраженное отсутствие интереса к любым темам сексуального характера.

Толкование душевных реакций на лагерную жизнь как возврата к более примитивной структуре проявления инстинктов оказалось не единственным. Е. Утиц охарактеризовал типичные изменения характера, которые, по его мнению, он наблюдал у узников лагеря как смещение от циклотимного к шизотимному типу характера. Он заметил, что у большинства узников лагеря проявлялась не только апатия, но и раздражительность. Оба аффекта абсолютно соответствовали психэстетической пропорции шизотимного темперамента по Кречмеру. Не говоря о всей сомнительности подобного изменения характера или доминантного изменения с психологической точки зрения, эта кажущаяся шизоидизация может быть объяснена намного проще: большое число узников страдало, с одной стороны, от недостатка питания, а с другой — от недостатка сна вследствие того, что из-за чрезмерной плотности заселения бараков узников донимали насекомые. Если недостаток питания делал людей апатичными, то хроническое недосыпание делало их раздражительными. К этим двум изначальным моментам добавлялись еще два других: отсутствие тех двух ядов цивилизации, которые в нормальной жизни смягчают апатию и раздражение: кофеина и никотина. Узникам лагеря было строжайше запрещено иметь кофе и табак. Этими соображениями можно объяснить лишь физиологические основы рассматриваемого «изменения характера», однако к перечисленным проблемам добавляется еще и психический фактор. Большинство узников страдало чувством неполноценности: эти люди были некогда «кем-то», а теперь с ними обращались хуже, чем с животными. Меньшинство же, которое, как клика, держалось вместе и пользовалось доверием капо, демонстрировало прямо-таки манию величия в миниатюре. Этой группе людей, которую с характерологической точки зрения можно назвать «негативной» выборкой, была дана такая власть, которая была несоизмерима с их безответственностью. В любом столкновении между деклассированным большинством и меньшинством «возведенных в ранг», а для таких столкновений в лагере поводов было больше чем достаточно, находила выражение накопившаяся из-за упомянутых выше причин раздражительность узников.

Не говорит ли все это в пользу того, что тип характера формируется окружением Не доказывает ли это, что человек не может уйти от судьбы, обусловленной его социальным окружением Мы отвечаем — нет. Несет ли человек духовную ответственность за то, что происходит с ним, за то, что «делает» из него концентрационный лагерь Мы отвечаем — да. Ведь даже в этой социально деформированной среде, несмотря на общественное ограничение своей личной свободы, у человека еще остается последняя свобода — свобода организовать и в этих условиях свое бытие. Есть достаточно примеров — часто героических, — которые доказывают, что человек и в таких условиях не обязательно должен оказаться сломленным кажущимися всемогущими закономерностями душевной деформации, вызванной концентрационным лагерем. Более того, везде, где прививаются сложившиеся типические свойства характера лагерного узника, где, следовательно, человек не устоял перед формирующими характер силами своего социального окружения, он уже позволил себе упасть в духовном отношении. Он не потерял свободу отношения к конкретной ситуации, он лишь от нее отказался. Что бы ни отняли у узника в первый час пребывания в лагере, до последнего вздоха никто не может отнять у него свободу относиться к своей судьбе так или иначе. А это «так или иначе» существует всегда. Вероятно, в каждом концентрационном лагере были отдельные люди, которые смогли преодолеть и подавить свою апатию и раздражительность, которые — жертвуя собой — ходили по баракам, то подбадривая добрым словом, то отдавая последние крохи хлеба.

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 29 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.