WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

Сходство постмодерна с его греческим прототипом нагляднее всего просматривается в его литературной практике, ибо типовое произведение постмодернизма всегда по своей сути представляет собой высмеивание, варьирующееся от снисходительной иронии до желчного трагифарса, трех одинаково для него неприемлемых форм эстетического опыта: модернизма, реализма и массовой культуры: подобно древней Химере, он грозно рычит на растиражированные шаблоны «высокого» модернизма, бодает идею реалистического мимесиса и своим ядовитым хвостом злобно жалит жанровые штампы развлекательного чтива и других форм индустрии развлечений.

К хрестоматийным постмодернистским текстам можно отнести работу Л.Фидлера «Пересекайте рвы, засыпайте границы» (1969), в которой ставится задача снятия границ между элитарной и массовой культурами, между реальным и ирреальным. Писатель по этой концепции должен стать «двойным агентом»: осуществлять связь психиологизированного мира и мифа (чуда, вымысла), отвечать в равной мере и элитарному, и популярному вкусам. Произведение искусства должно стать многоязычным, приобрести двойную структуру как на социологическом, так и на семантическом уровнях. Ч.Дженкс ввел понятие «двойного кодирования», которое подразумевает возможность автора одновременно апеллировать к массе и к профессионалам.

Классическим романом постмодерна стало произведение Умберто Эко «Имя Розы», сравниваемый многими критиками со слоеным пирогом, адресованным раз-личным социальным слоям читателей. У.Эко резко противопоставлял постмодерн модернизму, которому «дальше идти некуда, поскольку он «разрушает образ, доходит до абстракции, до чистого холста, до дырки в холсте». Это отвержение модернизма предлагается разрешить особым способом: «постмодернизм — это ответ модернизму: раз уже прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить: иронично без наивности» (У.Эко, цит. по Каган, 1998, с.353).

М.Хайдеггер, считающийся одним из отцов постмодерна пошел дальше Фидлера и Эко. Во имя «демократизации культуры он объявил отказ от трансцендентных идеалов и о снижении верховных ценностей. Он объяснил это не стремлением к слепому разрушению и не суетой обновленчества, но необходимостью придать миру такой смысл, который не уничтожает его до роли проходного двора в некую потусторонность.
Обобщающую характеристику постмодернистского искусства предложил Ихаб Хассан (США).

По его мнению это:

1) неопределенность, открытость, незавершенность;

2) фрагментарность, тяготение к деконструкции, к коллажам;

3) отказ от канонов, от авторитетов, ироничность как форма разрушения;

4) утрата «Я» и глубины, поверхность, многовариантность толкований;

5) стремление представить непосредственное, интерес к эзотерическому, к пограничным ситуациям;

6) обращение к игре, аллегории, диалогу, полилогу;

7) репродуцирование под пародию, травести, пастиш;

8) карнавализация, маргинальность, проникновение искусства в жизнь;

9) перформанс, обращение к телесности, материальности;

10) конструктивизм, в котором используются иносказания, фигуральный язык;

11) имманентность (в отличие от модернизма, который стремился к прорыву в трансцендентное).

Постмодерн направлен на трансформацию сознания человека. Своего пика постмодернистское ощущение достигло на Западе в 80-е годы, причем, с одной стороны ощущалась исчерпанность постмодернистских представлений, с другой — ничего нового им на смену не пришло, более того, создавалось впечатление, что постмодернизм втягивал в поле своего воздействия все новые и новые сферы культурного сознания. В эти годы продолжалась «методологическая агрессия» литературоведения в другие сферы сознания. Дж.Каллер писал: В 60-е и 70-е годы литературоведение, казалось, было занято импортированием теоретических моделей, вопросов и перспектив из таких областей, как лингвистика, антропология, философия, история идей и психоанализ. Но в 80-х годах ситуация, кажется, изменилась: литературоведение стало экспортером теоретического дискурса, в то время как другие дисциплины — право, антропология, история, искусства, даже психоанализ — приняли к сведению достижения о том, что литературные критики называют «теорией», и обратились к ней для стимулирования своих собственных изысканий» (цит. по Ильин, 1998, с.170).

Однако общий итог — негативен: постмодернистская научно-познавательная парадигма оказалась способной лишь на нигилистическую критику и не давала положительных ответов. Кармен Видаль написала по этому поводу в 1993 г.: «В 80-е смысл был утерян, и мы играли с означающими. Объекты, включая человека, существовали только как знаки. Стремление к бесконечности. Бессмысленная свобода. Эстетика исчезновения. Социальное дезертирство. Деидеологизация. Общественная сфера стала пустыней, где трансполитический характер, бесчеловечность нашего асоциального и поверхностного мира превратилась в экстатическую критику культуры» (цит. по Ильин, 1998, с.171).

Итак, исчерпанность старой парадигмы и отсутствие новой позитивной перспективы приводит к появлению тенденции деконструкции: попытка оглянуться на пройденный путь, вернуться к неким неформулируемым первичным «наивностям», пробиться сквозь «означающее» к «означенному». Суть этой тенденции заключается в возврате к сфере частной жизни, к религиозно-духовной проблематике, тем или иным формам религиозности. Мишель Серрес в 1989 г. писал об этом так: «Двадцать лет назад, если я хотел заинтересовать моих студентов, я говорил им о политике; если я хотел заставить их смеяться, я говорил им о религии. Сегодня, если хочу вызвать у них интерес, я говорю им о религии, а если хочу их посмешить, то говорю им о политике» (цит. по Ильин, 1998, с.180). При этом многие исследователи подчеркивают, что не происходит возврата к каноническим формам религии, а расцветает огромное множество разнообразных сект, возникает интерес к языческим ритуалам и обрядам, эзотеризм, оккультизм, восточные диеты, медитация, магия, сатанология и спиритизм — словом все, что раньше считалось предрассудками. Хотя духу деконструкции, как его понимал автор более соответствовало бы описание кропотливой и тщательной работы художника-реставратора, пытающегося восстановить первоначальный вид «Данаи» Рембрандта, подвергшейся нападению современного вандала. Именно так: попытка восстановить первоначальный замысел, без права внести что-либо от себя, кроме своего самоотверженного труда.


Печать вторая. Психоанализ.

Постструктурализм рассматривает личность, субъекта через призму «концепции теоретического антигуманизма». В самых общих чертах эта концепция заключается в признании того факта, что не зависимо от сознания и воли индивида через него, поверх него и помимо его проявляются силы, явления и процессы, над которыми он не властен или в отношении которых его власть более чем относительна и эфемерна. В этот круг явлений, в зависимости от индивидуальной позиции исследователя, как правило входят мистифицированные в виде слепой безличной силы социальные процессы, язык и те сферы духовной деятельности, которые он обслуживает, область бессознательного желания как проекция в сферу общественных отношений коллективных бессознательных импульсов чисто психологического или сексуально-психологического характера, и т.д. Эта концепция направлена на разрушение представления о сувереном, независимом, самодостаточном и равном своему сознанию индивиде, классической декартовской концепции целостного субъекта — субъекта/автора как источника сознания, как авторитета для смысла и истины.

Предтечей такого подхода в психологии является З.Фрейд. Именно ему принадлежит миф о раздробленном «я», состоящим из пребывающих в вечной борьбе бессознательного, сознательного и сверхсознательного. Первоначально созданный для лечения некоторых видов неврозов, миф о Эросе и Танатосе, Ид и Суперэго, Сопро-тивлении и Переносе, он должен был стать, с одной стороны — связующим, опосредующим звеном между дискурсом безумия и языком здоровья, с другой — своеобразным лекарством, обезболивающим из наркотического ряда для слабого, не справляющегося со своими проблемами индивида. Это «обезболивающее», под чутким контролем аналитика, должно было временно «разгрузить» обессилевшее «Я» пациента и позволить ему найти внутренние резервы для преодоления болезни. При этом Фрейд четко представлял с одной стороны важность существования мифа о структуре психической жизни, с другой был в полной готовности изменить структуру и содержание мифа, если это потребуется: «Эти идеи — суть часть теоретической надстройки психоанализа, которая без сожаления и потерь может быть отброшена или изменена, как только будет доказана ее несостоятельность» (цит. по Александер, 1995, с.269). В отношении здорового человека Фрейд не считал возможным и тем более нужным принять психоанализ. В письме к Лу Андреас-Саломе он писал: «Я редко испытываю потребность в синтезе. Единство этого мира кажется мне столь самоочевидным, что не нуждается в обосновании. Меня интересует другое — вычленение и разделение того, что иначе останется перемешанным в единой первичной массе» (цит. по Эткинд, 1994, с.39).

Однако, как это часто случается, миф «вырос» и зажил самостоятельной жизнью. Вскоре оказалось, что и вполне обычному, здоровому индивиду гораздо «удобнее» живется в мифологической среде. Сознание индивида действительно начинает структурироваться подобно мифу: «Эта не я возжелал жену ближнего своего — это драйвы либидо из области Ид», «зачем стремиться делать добро, — это ведь только мамины мазки, скрывающиеся под маской СУПЕР-ЭГО». А еще через некоторое время миф овладел и своим автором, который начал объяснять Эдиповым комплексом, гомосексуальностью работы Леонардо да Винчи, Микеланджело и вывел из собственного мифа происхождение религии. С этого времени язык мифа, который должен был обеспечить общение миров психического здоровья и болезни, причем специально приспособленный именно для болезни — быстро превратился в язык исследований по культурологии, истории живописи, музыки и театра. Появилась «культура — как канализация либидозной энергии» и «научное бессознательное». Вокруг этой мифологемы образовались вызывающе маргинальные малые группы единомышленни-ков. Автономова написала об этом так: «На место экзистенциалистического индивидуального субъекта и структуралистского субъекта как точки пересечения речевых практик постструктурализм ставит коллективное Я (Мы), малую группу единомышленников. Она бессильна против «демонизма власти», не способна и не пытается ее захватить, но ставит целью повсеместное изобличение и описание очагов власти, фиксации ее стратегий. Такая позиция позволяет группе сохранить человеческое, жертвуя индивидуальным» (Автономова, 1991, с.243).

В 50-е годы Ж.Лакан отождествил бессознательное со структурой языка и заявил, что означающее и означенное образуют отдельные ряды «изначально разделенные барьером, сопротивляющимся обозначению». Это положение окончательно вбило клин между мифом психоанализа и религией, даже всеми основными религиями, так как в соответствии с религиозными взглядами «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Бытие, 2.19). Это положение теории Лакана «развело» почти без надежды на «взаимность» мир реальный и мир символический. Мир реальный теперь выступает агрессором по отношению к миру символов, и через него — к миру человека. Тезис «мыслю, следовательно существую» стал подменяться тезисом «говорю, значит существую».

И.Ильин так описывает возникшую ситуацию: «Эта теория наглухо замуровывает человека в неприступном склоне словесной повествовательности наподобие гробницы пророка Мухаммеда, вынужденного вечно парить без точки опоры в тесных пределах своего узилища без права переписки с внешним миров» (Ильин, 1998, с.55). Отныне в рамках психоаналитического мифа в его истолковании Лаканом вся культурная деятельность человечества превратилась в многовековую химерическую игру типа «борьба нанайских мальчиков». Эта концепция языкового сознания оформилась в дальнейшем в наиболее характерный постулат теории постмодернизма — в постулат о нарративности, повествовательности человеческого сознания — «одну из самых модных, если не навязчивых фантасциентем современной культурологии» (Ильин, 1998, с.6).
Применение принципа деконструкции здесь приводит Деррида к идее о том, что все «истины», выраженные в знаковой форме, есть лишь порождение «западной логоцентрической тенденции», стремящейся во всем найти порядок и смысл, во всем найти первопричину (или, как чаще выражается Деррида, навязать смысл и упорядоченность всему, на что направлена мысль человека). Само сознание человека при этом становится некой фикцией, текстом, результатом «ницшеанской воли к власти», причем этот текст-сознание является всего лишь мешаниной, составленной из культурных систем и норм своего времени.

Еще дальше эти идеи развивает М.Фуко. История мира превращается у него в историю текстов и дискурсов, творимых «историческим бессознательным». Каждому времени соответствует единая система знаний — эпистема. Она реализуется в речевой практике современников как строго определенный код — свод предписаний и запретов. Эта языковая норма бессознательно предопределяет языковое поведение, а, следовательно, и мышление отдельных индивидов.

Господству культурного бессознательного Фуко противопоставляет деятельности «социально отверженных»: безумцев, больных, преступников и, естественно именно в этом разряде пребывающих художников и мыслителей. Фуко мечтает об идеальном интеллектуале, который, являясь аутсайдером, по отношению к современной ему эпистеме, осуществляет ее деконструкцию, указывая на слабые места — изъяны общепринятой аргументации, которая призвана укрепить власть господствующих авторитетов и традиций.

По мнению автора, правильное применение принципа деконструкции в психоанализе дает возможность разделить дискурс болезни от языка здоровья, и тогда поэту и философу, художнику и кинорежиссеру нет нужды числить себя в «социально отверженных», а публике — нет нужды восхищаться «Черным квадратом» или Иолантой, представленной в одном из спектаклей как психически больная лесбиянка, постигающая Свет как свою сексуальность. Тогда на втором шаге деконструкции возможен диалог между здоровьем и болезнью в форме уникальной символической игры, в которой конструируется «исцеляющий вымысел», снимающий, а еще лучше представляющий возможность анализанду самому снять противоречие между означающим и означаемым в своей личной истории, и приблизиться самостоятельно к здоровью через катарсис.

Литература.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.