WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

Согласно герменевтике (Х.Гадамер 1988), естественные науки – это науки о познании, гуманитарные же науки направлены на понимание. Согласно понимающей психологии В.Дильтея, Э.Шпрангера, «природу мы объясняем, а душевную жизнь понимаем». Мы интерпретируем это противопоставление как следствие различие объектов познания. Если естественные науки реализуются в рамках субъект – объектных отношений, где объект познания самотождествен и подчиняется неким законам, имеющим детерминистический или вероятностный характер, которые изменяются (эволюционируют) слишком медленно в сравнении со временем бытия познающего субъекта, то гуманитарные науки, изучая мир человека, социальной группы, этнической общности, политического сообщества в их синхроническом или диахроническом аспекте, имеют дело с субъект-субъектной парадигмой, где взаимодействие исследователя с познаваемым неизбежно изменяет как познаваемое, так и самого познающего. Применительно к личности человека, обладающей свободой воли, и тем самым не являющей жестко детерминированной системой, говорить о законах, на наш взгляд, является некорректным. На уровне психологии личности нам не известно ни одного закона, в лучшем случае можно говорить о закономерностях в поведении. Человек обладает как возможностью выбора, так и возможностью открытия новых творческих форм сознания и бытия, которые заведомо не могли быть известны исследователю.

Как пишут создатели НЛП (Д.Гриндер, Р.Бэндлер), наши проблемы являются следствием незнания наших возможностей, и острота проблемы может быть снята ее переосмыслением (см. логотерапия В.Франкла).

Однако линия разделения на объяснительную и понимающую науку, очевидно, не совпадает с делением наук на естественные и гуманитарные, а определяется методическими средствами, которые использует исследователь. В психологической науке, например в психофизике, используется естественнонаучная субъект-объектная парадигма, позволяющая формулировку законов, например Вебера-Фехнера или Стивенса, и гуманитарная субъект-субъектная парадигма, по сути являющаяся интерпретационной, понимающей.

В гуманитарной парадигме познаваемое – другой человек или коллективный субъект – не является жестко детерминируемой системой, подчиняющейся строгим законам, а, обладая внутренним развитием, а применительно к человеку и свободой воли, выступают не равными, не тождественными самим себе в каждый новый момент времени. Чем более развитой является система, тем больше степеней свободы она имеет, и применительно к личности человека или социальной общности, не корректными являются построенные на принципе детерминизма, эквифиналистские модели и прогнозы. Дело может идти только о сценарных вариантах развития событий, где человек или общество реализует одну возможность из веера потенциальных возможностей в каждый момент времени. Поэтому описание человека или социальной общности в рамках понимающей психологии или социологии осуществляется через картину мира человека или социума, системы ценностей или мотивов, на которые опирается индивидуальный или коллективный субъект в своем планировании «потребного будущего» или принятии решений.

Писатель А.Моруа отмечает, что человеческая жизнь скорее похожа не на развернутую повесть с прологом, кульминацией и развязкой, а напоминает обрывки неоконченных романов, сюжеты без продолжения. Тем не менее, другой мыслитель – философ Г.Померанц, анализируя маловероятное стечение обстоятельств в новейшей российской истории и судьбе ее лидеров, вынужден обратиться к категории Провидения в качестве объяснительного принципа. С нашей точки зрения, возможно, то, что мы называем судьбой, может быть объяснено как действие более высоких уровней системной регуляции (колец саморегуляции с обратной связью в духе Н.А.Бернштейна), которые пока еще не открыты, но которые включают человеческое бытие как элемент более сложной системы развития «интегрального сознания».

В любом случае, человек и человечество меняются и эволюционируют в реальном времени со скоростью, сопоставимой с процессом познания познающего субъекта, что создает ситуацию скорее диалога познающего и познаваемого, в ходе которого, как отмечалось выше, происходит взаимное влияние и изменение познаваемого и познающего. Даже, казалось бы, история, изучающая уже реализованное, «ставшее бытие», непрерывно переосмысливается и переписывается заново, так как и в контексте новой ситуации сегодняшнего дня изменяется вес, значимость тех или иных свершившихся событий, меняется фигура и фон калейдоскопа фактов. Как выразился Б.Пастернак, историк выступает пророком, «предсказывающим назад».

Наличие «самореализующихся прогнозов», функционирующих по принципу «круговой каузальности», свидетельствует о том, что само познание меняет и структурирует бытие человека. Как полагает Дж. Келли, «поведение человека канализируется по тем же руслам, по которым происходит антиципация событий». (Kelly 1955). Это положение, на наш взгляд, близко положению С.Л.Рубинштейна о единстве сознания и деятельности и исходит из того, что не только бытие определяет сознание, но и сознание организует, структурирует бытие (см. М.Вебер).

Применительно к искусству это выражается в том, что скорее не искусство отражает жизнь, а сама действительность рабски подражает искусству. Французский режиссер Жан Ренуар пишет о своем отце: «Он вылепил толпу по образу своего идеала.... Улицы наших городов полны Ренуарами: девушками, детьми с искренним взглядом и кожей, которая не отталкивает света».

Применительно к психологической или, более широко, гуманитарной науке, влияние на жизнь, социальное бытие общества теоретических конструктов, построенных учеными, проявляется не менее явно. Двадцатый век, его культура, ментальность, искусство и даже политика, оказался густо насыщен идеями психоанализа Фрейда, который, по своей сути, является психотерапевтическим мифом. Говоря о психоанализе как о терапевтическом мифе, мы вовсе не отрицаем его огромную терапевтическую ценность или значимость открытого им мира бессознательного, защитных механизмов личности, феноменов трансфера и т.д.

Психоанализ дает пациенту некий язык, набор понятий и образов, позволяющих выразить неосознанные травмирующие переживания пациента, сидящие как заноза в бессознательном, и сделать их доступными сознанию, а, осмыслив – изжить.

Говоря о психотерапевтическом мифе, мы подчеркиваем этим, с одной стороны, своеобразную поэтику текстов З.Фрейда, подобную мифологической, что неоднократно отмечалась, в частности, российскими и французскими структуралистами, а главное то, что психоанализ изложен в форме конкретных примеров и притч. В отличие от естественнонаучного языка парадигмальных наук, оперирующих идеальными моделями и реализующих объяснения через «восхождение от абстрактного к конкретному» (В.В.Давыдов 1972), от неких обобщенных законов к частному случаю, который описывается тоже в некой уже обобщенной, идеализированной форме, психоанализ оперирует системой прецедентов (вспомним случай с пациенткой К., или случай, описанный с господином Т.; или через обращение Фрейда к собственным переживаниям детства). Можно по аналогии вспомнить «римское право» как иерархизированный, идеализированный свод законов, и английское – построенное на системе прецедентов. Осознание единичного не через понятие, категорию, а через символ (трактуемый Ж.Пиаже как наиболее типовой образ из класса родственных объектов, или прототип, по терминологии Е.Рош), в нашем случае, через выбранный Фрейдом пример подспудно из собственного личного опыта, ведет к тому, что, осознавая собственные проблемы в рамках психоанализа, пациент, клиент, просто обычный человек, знакомый с психоанализом, во многом видит собственные проблемы через призму личностного опыта Фрейда, личности Фрейда. И не только Ренуар выплеснул на улицы Парижа тысячи своих моделей, но и Фрейд вывел «человека из подполья», осознающего и говорящего на языке психоанализа, проецировав свою личность во множество других личностей – «своих детей не по крови, а по ментальности». В широком смысле, все мы, в разной степени культуральной социализации, – порождение литературы.

Другой яркий пример влияния науки на историю двадцатого века дает марксизм. Развивая в социологии (Г.Спенсер), пришедший из биологии эволюционистский подход Ч.Дарвина, Карл Маркс построил теоретическую модель смены экономических формаций в результате классовой борьбы. Революция, как апогей этой борьбы выступала, согласно Марксу, как «повивальная бабка истории», расчищающая путь лишенному эксплуатации светлому будущему – коммунизму. Образ идеального будущего, предложенный Марксом, являлся, по сути, продолжением утопических теорий Т.Кампанеллы, К.Сен-Симона, Ф.Фурье и в более глубинных своих основаниях уходил корнями в историю раннего христианства. Согласно Н.Бердяеву, сама идея заимствована из христианской теологии и представляет собой принявшее светский облик эсхатологическое мессианство, оно унаследовано от иудейско-христианских пророков и попросту переиначено: «Вместо провидения обожествлена сама история, и на ее алтарь брошено все и вся, искупителем первородного греха сделан рабочий, а в грядущем обещано все то же второе пришествие Христа с мозолистыми руками и светлое царство духа, но только уже на земле. Свобода личности здесь растоптана железной поступью рационалистически истолкованной Истории, и жизнь сегодняшних поколений безжалостно принесена в жертву неведомому будущему «граду солнца» (цит. по: С.И.Великовский. 1973. С. 21).

Возникнув как операциональная реализация новой утопии, идея классовой борьбы, «овладев массами», приобрела огромный энергетический потенциал, сопоставимый по пассионарности с потенциалом мировых религий, в значительной мере направила историю двадцатого века по рельсам заданных Марксом конструктов. Они определяли не только новейшую историю России, стран Восточной Европы, Китая, Вьетнама, Кубы и ряда стран «третьего мира», но и, задавая линию оппозиции «биполярного мира», влияли на внутреннюю и внешнюю политику Запада. Огрубляя, можно сказать, что концептуальные рамки истории были заданы мыслью Маркса. История стекает с кончика пера философа. Конечно, мы огрубляем суть исторического процесса, имеющего скорее сценарные варианты и свои точки ветвления и бифуркации, и гипертрофируем роль отдельной личности в истории, которая писалась тысячами мыслителей и публицистов, но делаем это для того, чтобы подчеркнуть мысль о том, что история – это, в первую очередь, реализация идей, которые озвучивают политики, реализуют массы людей, внося свои элементы творчества, но «в начале было слово», несущее некую идею. Идея же на языке психосемантики – система конструктов или же обобщений. Среди множества социальных отношений, в которые вступают люди, Маркс выделил отношения купли-продажи «абстрактного рабочего труда», создающего прибавочную стоимость». Отметим попутно, что и «социальные отношения» и «прибавочная стоимость» – тоже суть некие теоретические обобщения-конструкты, выделяющие какие-то аспекты социального бытия человека и определяющие те или иные пути осмысления. Акцент, к примеру, на производящую роль научных идей, ведущую к автоматизированному производству, мог бы породить иную концепцию развития общества, где наибольшей производственной силой является фундаментальная наука и, соответственно, ученые, а прогрессирующее развитие компьютерных технологий с обработкой знаковой информации вообще изменяет в корне представление о труде, сближая его с творчеством и фантазией. Возможны и религиозные модели всемирной истории, и даже искусствоведческие.

В конце концов, не «хлебом единым жив человек», и этические идеи могут нести не меньшую пассионарную силу, чем борьба за передел собственности.

Рассмотрев на примере Фрейда и Маркса роль идей в порождении и конструировании социального бытия, где они рассматриваются не как формы «отражения», а как некие одни из возможных моделей бытия, оказывающих обратное влияние на само описываемое бытие (не хотелось бы использовать слово «реальность», ибо она традиционно рассматривается как независимая от описания данность, которую «изучают» гуманитарные и естественные науки). В этом плане, тот понятийный аппарат, который создает каждая гуманитарная наука (и конечно, в том числе, психология) не только описывает, но и привносит в это описание новые связи и расчленения (а имплицитно – и некие аксиологические ценности), формируя в конечном итоге новые конструкты сознания (расширяя его), а через осознание конструирует и самою действительность. В старом споре, что раньше, «курица или яйцо», сознание или бытие, наука или действительность, мы подчеркиваем не только познавательно-описательную направленность науки, но и ее (в первую очередь для гуманитарной науки) созидательно-конструктивистскую функцию.

Как мы стремились показать на двух предыдущих примерах, теоретические конструкции, предложенные мыслителем или ученым, будучи присвоенными культурой, общественным сознанием, становятся теми рельсами, по которым движется история.

Конечно, это не одноколейка, ибо культура впитывает в себя идеи многих мыслителей, ученых, творцов искусства; есть множество ветвлений, развилок и каждая страна, этническая культура имеет свои исходные пункты движения; пути сходятся и расходятся, выстраиваются новые, но важно еще раз подчеркнуть, что эти пути проложены конструктами сознания. Вначале было слово. В этом плане функция гуманитарной науки не только в описании уже «ставшего бытия», но и в порождении конструктов расширяющегося сознания, задающего движение «становящегося бытия».

Любая конструктивистская идея возникает в сознании погруженного в культуру субъекта и существует как текст в тексте, базируясь на множестве культурных миров, в которые погружен субъект, включая его неповторимый индивидуальный опыт. Отсюда уникальность и бытия каждого субъекта и уникальность его «личностного знания». Как пишет М. Полани (1985), любое знание является личностным. Близкая мысль звучит и у В.А.Лекторского (2000, с.87) о том, что Я – как субъект познания выступает как «единство сознания, единство индивидуальной биографии и центр принятия решений». Любая, казалась бы даже сциентистская или позитивистская идея, содержит в себе в свернутом виде и философское основание (а каждая философская система – это своя уникальная система отсчета), и некую культуральную парадигму, и имплицитную систему ценностей и личностный смысл самого ее создателя. Категориальный аппарат каждой науки имплицитно содержит и ее историю, перекличку мнений и позиций, необходимо понимать, что, воспринимая тот или иной феномен, событие или поступок, мы неизбежно накладываем на его осознание те знания (научные понятия, существующие как текст в тексте), которые привнесены самой историей становления этого знания. Не существует эмпирического факта вне некой теории. О роли апперцепции писал еще В.Вундт.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.