WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

Русская революция оправдывала себя историческими примерами (правда, это было потом и в теоретических трудах). Здесь пускались в ход примеры Фран­цузской революции и других феноме­нов, когда насилие опосредовано ус­коряло развитие государства, когда не берутся в расчет пропорции насилия и блага, инструменты действий и их последствия для общества. Главное – достижение цели, поставленной субъектами действия. Владимир Ленин бросил как-то совсем неглупую фразу, которую благополучно забыл не только он, но и те, кто, бия себя в грудь, назывались его последователями: не имея возможнос­ти воплотить в жизнь провозглашенные лозунги, отмени их! А вот на деле боль­шевики это делать и не умели.

Русскому национальному характеру присуща "религиозность санкций царской власти в народе, ко­торая была так сильна, что народ жил надеждой, что царь (любая власть – Б.Б.) защитит его и прекратит несправедли­вость, когда узнает всю правду" [1]. Этот тезис, выдвинутый уже названным философом, еще раз свидетельствует о жажде справедливости и неагрессивно­сти русского народа. Справедливости, а не насилия и жестокости. Возвышен­ный дух, вера в верховную силу и спра­ведливость – стали и силой, и ахиллесо­вой пятой русского характера. Отсюда и "наивный аграрный социализм", ко­торый был всегда присущ ему. Это точно замечено не только Бердяевым.

Данная наивность – не от ограниченности, а от духовной широты натуры, опять-таки, веры в высшие доб­ро и справедливость, а также специфической рефлексивности народа. Противоре­чивость его характера, духа, ментальности, традиций исходит не столько от генетической программы, сколько от традиции, заложенной в нем законами исторического развития. "Русский народ с одинаковым осно­ванием можно характеризовать как народ государственно-деспотический и анархически-свободолюбивый, как на­род склонный к национализму и наци­ональному самомнению, так и народ, которому чужда национальная гордость и часто даже – увы! чуждо националь­ное достоинство. Русскому народу со­всем не свойственен агрессивный на­ционализм... потому, что это народ уни­версального духа, более всех способный и к всечеловечности, и жестокости, склонный причинять страдания и до болезненности сострадательный", - писал Николай Бердяев [2].

Рефлексивность рус­ских часто подводит их. Те, кто хорошо знает национальный характер на­ции, спокойно могут управлять не толь­ко поступками личностей, но и обще­ственным сознанием. Но... и в этом случае ахиллесова пята перевоплощает­ся в защитные доспехи, противоречи­вый характер в критических условиях выдвигает другие плоскости своей сути. Манипуляция об­щественным сознанием длится истори­ческое мгновение. Уникальным внутренним слухом национального характера схваченные сигналы опасности мобили­зуют все генетически и традиционно за­ложенное в нем: высокий свободный дух, жизнеспособность, готовность сле­довать по исторически уготовленному пути, чтобы устранить пагубные последствия манипуляции собой. В истории народа встреча­ются унижения, но никогда еще не было порабощения духа.

Можно ли такой народ искушать пренебрежением, не считаться с ним или рискнуть управлять, ломая через колено даже во имя благих целей Ри­торический вопрос. Это уже поняли многие на Западе. Чего еще не уяс­нили некоторые аналитики и полити­ки, так это того, что Россия изначально была готова к восприятию запад­ного порядка, понятного ей и спроеци­рованного на нее с учетом историчес­ких корней. Восприимчивая к преобразованиям, она рефлексивно воспринимала и саму атмосферу, их со­провождавшую. Широкая бесшабаш­ность приглушала чувство опасности и казалось, что общество не противится механизмам, вносившим эти обновле­ния в Россию. Кровавые новации Ива­на Грозного, Петра I и Иосифа Стали­на, разведенные эпохами и различными историческими реалиями страны, они нанесли столько вреда, что польза была часто похоронена под грудами искале­ченных тел и судеб, ибо никто из них не умел сочетать природу есте­ственного государственного управлен­ческого насилия, несущего порядок и законность в организации обществен­ной, а значит, и частной жизни, с пра­вом на свободу личности. Существова­ние государств с их законами – уже насилие, но разумное, противодейству­ющее правовому нигилизму и попра­нию общественных интересов. Такое насилие должно служить, как это ни парадоксально, защите прав граждани­на. А вот этого как раз и не было.

Опять "секреты и загадки русских" Во многом да, но надо помнить: заблуждения, рефлексивность, бесша­башный порыв, – все это затрагивает только верхние слои общественного сознания. Глубинная суть оставалась естественным, исторически предопре­деленным "национальным продуктом". Ураган, срывающий верхние ветви деревьев в лесной чаще, бессилен вырвать их корни и уничтожить массивы. Ураган проходит, и здо­ровое тело дерева репродуцирует свои кроны.

Россию всегда привлекала демокра­тия. И как рок преследовал ее генети­чески заложенный испуг перед государ­ственным насилием, хотя жесткое узур­паторство русского абсолютизма, а по­том деспотизма часто по привычке воспринималось как данность, знакомая и понятная. Но это всего лишь мимик­рия сознания – не более того. Поэтому разумное, но малознакомое государ­ственное начало пугало свободный дух национальной вольницы, противоречи­во и причудливо заложенной в ядро национального характера. И при этом – противоречие русской натуры – народ чтит сильное начало власти.

Какого же насилия боится Россия, кто и что сфор­мировали в ее народе исторический страх этого насилия Обратимся к "чисто российской" фи­лософии "непротивления злу насилием", которая отразилась в учении Льва Толстого. Его и Федора Досто­евского сегодня воспринимают на За­паде не только как писателей-классиков мирового значения. Толстой признается мыслителем, выразившим, по мнению многих, суть русского характера и философию предопределенного уклада жизни человечества вне национальных и географических рамок. Герои его литературных произведений стали симво­лами действительно русского характе­ра, но его филосо­фия "непротивления злу насилием" при­нимала уродливые антигосударственные формы. «Право и государство он счита­ет организованным насилием, имеющим целью защитить своекорыстие, мсти­тельные, порочные стремления. Патри­отизм, любовь к Родине, по его учению, есть нечто "отвратительное и жалкое". В случае нападения на Родину, нужно отдать врагу все, что он отнимает. По­жалеть его (врага – Б.Б.) за то, что ему не хватает своего, и он вынужден отби­рать это у других" [1]. Фи­лософы Владимир Соловьев, Иван Ильин, Николай Лосский, труды которых популярны сегодня на Западе, видят в этих суждениях противоречия Толстого-писателя Толстому-философу, воспевшему в своем великом романе гордость русского народа, раз­громившего Наполеона, добывшего победу, возмож­ную благодаря героическому сопротив­лению иноземцам не только армии, но и каждого россиянина.

Трагедия Толсто­го в расслоении его рефлексии: реалист в искусстве и заблуждающийся мыслитель в жизни. Утверждая необходимость от­дать все врагу в теоретических размыш­лениях, он создает гениальный апофеоз мужественному и яростному сопротивле­нию народа пришедшим завоевателям.

Это уже потом придумывались теории, по которым на­шествия Наполеона и других иностран­ных армий, стремление многих государств подмять под себя Россию на всем её историческом пути развития трактовались как упущен­ные шансы русских. По логике этих теорий, Франция, завоюй она Россию, принесла бы ей дух западной свободы и путь его развития. Более чем заблуждение! Дух свободы Франции после разгрома наполеоновского нашествия поднял декабристов, а русская ментальность ос­талась там, где она и должна была быть – в России.

Если вернуться к философии непротивления, то можно обнаружить: утверждая право врага на овладение территорией соседа, Толстой проявляет исконную духовную двойственность русской ин­теллигенции, которая выражается в суждениях и других величайших классиков этой страны. Здесь и начинается драма рус­ского духа, который не всегда полно осмысляется носителем его рефлексивности.

В трудах философа Ильина мировоззрение Толстого умышленно перево­дится в плоскость практического дей­ствия для наглядности ошибок в суждениях писателя: "Когда злодей обижает незлодея и развращает душу ребенка, то это означает, что так угодно Богу; но когда незлодей захочет помешать в этом злодею, то это Богу не угодно. Но прав тот, кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося путника, кто вырвет пузырек с ядом у ожесточивше­гося, кто вовремя ударит по руке при­целившегося (на убийство – Б.Б.)... кто собьет с ног поджигателя,... кто бро­сится с оружием на толпу, насилующую девочку... Сопротивление злу силою и мечом допустимо не тогда, когда оно возможно, а когда оно необходимо". "Путь силы и меча, – говорит Ильин, – есть в этих случаях путь обязательный и в то же время неправедный... Только лучшие люди способны вынести эту несправедливость, не заражаясь ею, найти и соблюсти в ней Должную Меру, помнить о ее направленности и о ее ду­ховной опасности и найти для нее лич­ные и общественные противоядия" [4].

Вряд ли эти философские мысли именно такой фигурой речи формулируются в сознании граждан России. Это удел интеллигенции – сфокусировать идеи в национальную доктрину и в готовом виде отдать ее народу, генетический код которого подготовит их к вос­приятию. Но тут-то и "собака зарыта", как говорят русские. Идея демократии как системы со своей логикой цивили­зованного насилия (иначе не будет государства, общечеловеческого порядка и развития) пока еще чужда российс­ким демократам. Классический пример: "если ты свободен убить меня, то я сво­боден защищаться; если ты идешь про­тив всех, все тоже имеют право изба­вить себя от тебя", т.е. право личности, соотносимое с правом общества – никак не укладывается в идею "свободы по-русски" последних десятилетий. Веч­ное соотношение прав государства и свободы личности в России существует как риторический вопрос, на который Запад давно уже нашел ответ. Насилие демократии над злом еще не восприня­то в российском обществе как должное и даже возможное. Отсюда ди­кий капитализм и вечное противостоя­ние государственному порядку.

Многие "младодемократы" сделали из природной противоречивости русско­го характера жупел, помогающий им в достижении своих амбициозных и по­литических устремлений. Идеологичес­кие лозунги таких общественных деяте­лей и стряпаются на основе знаний этих особенностей русского сознания, часто заме­шанного на непрочной рефлексивной основе и, естественно, подверженного рефлексив­ному управлению. Тут-то и ловится на их классический крючок весь электорат, как уже в наши дни называется народ, призываемый избрать себе политического предводителя.

Уинстон Черчилль как-то сказал: нет ничего более отвратительного, чем де­мократия, но ничего лучшего человече­ство не придумало. Однако вот это лучшее и не прививается пока в противоречивом российском общественном сознании. Именно в данной плоскости ле­жит сегодняшняя "тайна" России: из­вечная мечта народа о крепкой власти, соизмеряемой со справедливостью – но… и с вековым страхом насилия. И соот­ношение пропорций насилия и добра – как народная мечта, приходят в проти­воречие с интеллигентским её понимани­ем и амбициозными при­тязаниями многих власть предержа­щих. Демократия и государственность еще не сосуществуют в России в их цивилизованных формах, а на Западе не верят, что в России это смогут совместить, подключив к этому все законы рефлексивности.

Грех сбрасывать со счетов многие есте­ственные различия интересов Востока и Запада, которые традиционно тянут­ся и в третье тысячелетие. Но эти раз­личия не должны искажать представле­ния о том, что расшатывание российс­кой государственности – трагично не только для России, что ее стрем­ление к целостности в полной мере соответствует интересам Запада. При­шло то время, когда экономические, эко­логические, геополитические, религиоз­ные интересы мира так тесно связаны, что выпади такое крупное звено, как Россия – вся система обру­шится в пропасть.

Особенно это актуально сегодня, ког­да терроризм стал глобальной уг­розой западному миру, к которому во всем объеме своих интересов и тради­ций относится и Россия. Цивилизации брошен вызов уничтожения, и она, отринув заблуждения фило­софов о непротивлении злу насилием, должна не только дать отпор, но и унич­тожить корни и возможности террориз­ма как глобального земного катаклиз­ма.

Везувий разрушил только Помпею. Но человечество это помнит века. Тер­роризм стремится разрушить земную цивилизацию. И о ней некому будет вспоминать. Здесь уже не до философ­ских обоснований, теоретических вык­ладок, политических фарсов и межго­сударственных интриг. Или человече­ство объединяется против общего вра­га - или гибнет. И Россия в этой альтер­нативе – одно из важнейших звеньев. Ее история, ментальность, нацио­нальный характер, тяготение к демократии, ее внутренняя мощь вопреки внешней слабости – все это тоже шанс для Запада.

Государство – это не только народ, но и власть, им управляющая. Вне теории она имеет конкретное лицо. Личность, стоящая во главе России, – всегда субъект межгосударственной значимости. Сегодня это – Владимир Путин. Значит, его фигура – объек­т интереса со стороны мирового сообщества.

Президента великой страны можно оценивать только с точки зрения по­литического разума и адекватности его деятельности интересам этого сообщества. В этом плане Владимир Пу­тин – удачная фигура власти не только для России, но и для Запада. Его позиция в антитеррористических намерениях ци­вилизованного мира – политически коррек­тна, но и целостна с интересами Запа­да.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.