WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 42 |

часто вводящий в заблуждение. Согласно замечаниюГран-Картрэ, немцы, не без

некоторого основания обвиняющие французов в преувеличении,не принимают в расчет

этого недостатка, когда они читают их и "самымдобросовестным образом

придерживаются буквального смысла, счастливые тем, чтонашли документальное

подтверждение их собственных взглядов". Словом, "онипобивают французов их же

оружием, что очень трудно было бы сделать по отношению кним самим, так как у

немцев существует превосходная привычка почти или дажесовсем не критиковать

самих себя". Берне сказал о своем времени: "Если Франциявсегда ложно судила о

Германии, если она даже вовсе не судила о ней, то глазаГермании были всегда

устремлены на Францию, хотя это не помогало ей лучшеузнать ее".

Суждения Фридриха II, встречающиеся в его переписке сд'Аламбером и Вольтером,

особенно интересны, хотя великий политик иногда немногоизлишне отождествляет

французов с самим Вольтером. Фридрих пишет последнему 9сентября 1739 г.: "Мне

нравится приятная мания французов быть вечно в праздничномнастроении;

признаюсь, я с удовольствием думаю, что четыреста тысячжителей большого города

поглощены исключительно прелестями жизни, почти не зная еенеприятностей; это

показывает, что эти четыреста тысяч людей счастливы". В1741 году, во время

первой силезской кампании он писал из Мольвица, когда графБелль-Иль только что

приехал к нему в качестве посла: "Маршал Белль-Иль прибылсюда с свитой очень

благоразумных людей. Я думаю, что на долю французов почтине осталось

благоразумия после того, что получили на свою часть этигоспода из посольства. В

Германии считают за редкость увидеть француза, который небыл бы совсем

сумасшедшим. Таковы предубеждения одних наций по отношениюк другим; некоторые

гениальные люди умеют освободиться от них; но толпа всегдаостается погрязшей в

болото предрассудков". В апреле 1742 г., когда французыучаствовали в кампании

вместе с пруссаками, оп писал: "Ваши французы, сильноскучающие в Богемии,

по-прежнему любезны и остроумны. Это, быть может,единственная нация, умеющая

находить даже в несчастии источник шуток и веселья".Позднее, когда узнали, что

прусский король вступил в отдельные переговоры с МариейТерезой, в Париже, как и

в Версале, раздались всеобщие жалобы. Фридрих писал поэтому поводу Вольтеру:

"Меня очень мало беспокоят крики парижан: они всегдажужжат, как пчелы; их

остроты -- то же, что ругательства попугаев, а их суждениятак же серьезны, как

мнения сапажу о метафизических вопросах". Отступлениефранцузских войск было

злополучно. Фридрих в Истории моего времени строгоосуждает по поводу этого

беспечность французов: "Во всякой другой стране, -- пишетон, -- подобное

отступление вызвало бы всеобщее уныние; во Франции, где сважностью рассуждают о

мелочах и легкомысленно относятся к крупным вещам, онотолько вызвало смех и

дало повод сочинить несколько шансонеток на маршалаБель-Иля". Но так как

Вольтер писал ему, что не следует судить о французскихвоинах по событию в

Линце, то Фридрих снова пишет на эту тему: "Наши северныенароды не так

изнежены, как западные; мужчины у нас менее женоподобны ивследствие этого

мужественнее, более способны к труду и терпению и, говоряпо правде, быть может,

менее любезны. Та самая жизнь сибаритов, которую ведут вПариже и о которой вы

отзываетесь с такими похвалами, погубила репутацию вашихвойск и ваших

генералов". Тем не менее Фридрих с восхищением говорит офранцузах, выигрывающих

сражения с смертью на устах и совершающих бессмертные делаво время агонии.

Фридрих предвидел последствия французской политики. "Этибезумцы, -- говорил он

о министерстве Шуазёля, -- потеряют Канаду и Пондишери,чтобы доставить

удовольствие венгерской королеве и царице". "Что касаетсявашего герцога, --

дело шло о Шуазёле, -- то он недолго будет министром.Подумайте только, что он

оставался им две весны. Это чудовищно для Франции и почтибеспримерно. Министры

в это царствование не пускают корней на своих местах". "Яеще не решаюсь

высказать своего мнения о Людовике ХVI. Необходимо время,чтобы увидеть ряд его

действий; надо проследить его поступки за несколько лет"."Если партия подлости

(l'infamie)30 возьмет верх над философской, то я жалеюбедных кельтов. Они

подвергнутся опасности очутиться под управлениемкакого-нибудь ханжи в рясе или

в сутане, который будет стегать их плетью одной рукой ибить распятием другой.

Если это случится, то придется проститься с изящнымиискусствами и наукой;

ржавчина суеверия окончательно погубит этот любезныйнарод, созданный для

общественной жизни". По поводу воображаемых чудесянсенистского диакона Пари, он

писал: "Говорят, что конвульсионисты снова кувыркались намогиле аббата Пари;

говорят, что в Париже жгут все хорошие книги, что тамболее, чем когда-либо,

страдают безумием, но уже не веселым, а мрачным имолчаливым. Ваша нация самая

непоследовательная из всех европейских наций; в ней многоума, но никакой

последовательности в мыслях. Такой она является во всейсвоей истории". В письме

от 28 февраля 1775 г. он говорит: "У вас действительноесть несколько философов;

но подавляющее большинство суеверных. Наши немецкиесвященники, как католики,

так и гугеноты, признают только свои интересы; надфранцузами господствует

фанатизм. Эти горячие головы невозможно образумить: онисчитают за честь

доходить до исступления". В письме от 9 июля 1777 г.: "Какжалко, что французы,

столь впрочем вежливые и любезные, не могут совладать ссвоим варварским

неистовством, так часто заставляющим их преследоватьневинных. Говоря по правде,

чем более анализируешь нелепые басни, лежащие в основевсех религий, тем более

жалеешь людей, беснующихся по поводу таких пустяков". "Яне могу сказать, до

какой степени меня забавляют ваши французы, -- писал онд'Аламберу 7 мая 1771 г.

-- Эта нация, столь жадная до новостей, беспрестаннодоставляет мне новые

зрелища: то изгоняются иезуиты, то требуются свидетельстваоб исповеди, то

разгоняется парламент, то снова призываются иезуиты;министры меняются через

каждые три месяца; французы одни доставляют темы дляразговоров всей Европе.

Если Провидение думало обо мне, создавая мир (а я допускаютакое предположение),

то оно сотворило этот народ для моего развлечения".Немецкая спесь не уступает в

этом случае французскому "тщеславию".

В другом письме он говорит: "Я боюсь, что мы покроемсяржавчиной, если Париж,

движимый великодушием, не пришлет кого-нибудь пообчиститьнас. Холодные идеи

Балтики леденят умы, как и тела, и мы замерзли бы, если бывремя от времени

какой-нибудь галльский Прометей не приносил небесногоогня, чтобы оживить нас".

"Ваши французы, которых всегда можно утешить водевилем,поднимают крик, -- писал

он 25 июля 1771 г., -- когда война вызывает новые налоги,но какая-нибудь шутка

заставляет их забыть обо всем. Таким образом, благодаряпревосходному действию

их легкомыслия, склонность радоваться берет у них верх надвсеми соображениями,

могущими заставить их печалиться". Несколькими месяцамипозднее он писал: "Если

у нас нет ничего совершенного, то зато у нас имеются дваучителя, разгоняющих

все наши печали: во-первых, -- надежда, а во-вторых, --запас природного

веселья, которым особенно богаты ваши французы: песня илиудачно сказанное слово

разгоняют все их невзгоды. В неурожайный год преподноситсякуплет Провидению;

если возвышаются налоги, горе откупщикам, имена которыхмогут попасть в стихи.

Таким образом они находят утешение во всем, и они правы; яприсоединяюсь к их

мнению. Смешно огорчаться по поводу тленных вещей мирасего; если Гераклит

проливал слезы, то Демокрит смеялся. Будем же смеяться,любезный д'Аламбер".

Непостоянство французского характера вызвало новыезамечания с его стороны, при

восшествии на престол Людовика ХVI он писал: "про негорассказывают чудеса; вся

кельтская империя поет хвалебные гимны. Тайна заслужитьпопулярность во Франции

заключается в новизне. Наскучив Людовиком ХIV, ваша нациязадумала наругаться

над его похоронным поездом; Людовик ХV также слишком долгоцарствовал; покойный

герцог Бургундский заслужил похвалы, потому что умер, неуспев взойти на

престол; последнего дофина хвалили по той же причине.Чтобы угодить вашим

французам, им надо доставлять нового короля каждые двагода; новизна -- божество

вашей нации; как бы хорош ни был их государь, они в концеконцов найдут в нем

недостатки и смешные стороны, как будто король перестаетбыть человеком".

Считая, что будущее Франции связано в значительной степенис блеском наук и

искусств, он говорит: "В Париже должны помнить, чтокогда-то Афины привлекали к

себе все нации и даже своих победителей-римлян, выражавшихуважение к афинской

науке и получавших там свое образование. Теперь этотневежественный город не

посещается никем. Та же участь грозит и Парижу, если он несумеет сохранить

преимущества, которыми пользуется".

В своем рассказе Мой поход 1792 г., Гёте вспоминает, чтофранцузы, зная, до

какой степени немцы нуждались в съестных припасах,доставили им их, как будто

они были их товарищами, и вместе с тем прислали брошюры нафранцузском и

немецком языках, излагавшие все преимущества свободы иравенства. Это --

типичная черта французского прозелитизма. Гёте признает,что такое дружеское

хлебосольство, стремление побрататься и "строгоесоблюдение республиканской

армией перемирия" должны быть отнесены к чести французов.В своих Беседах с

Эккерманном, Гёте, называвший Вольтера наиболеефранцузским писателем и любивший

говорить: "никогда не будет узнано все, чем мы обязаныВольтеру", перечисляет

достоинства, которых французы ищут в литературе. "Глубина,гений, воображение,

возвышенность, естественность, талант, благородство, ум,остроумие,

здравомыслие, чувствительность, вкус, умение, точность,приличие, хороший тон,

сердце, разнообразие, обилие, плодовитость, теплота,обаяние, грация, живость,

изящество, блеск, поэзия стиля, правильная версификация,гармония и т. д.".

Признавая особенность стиля у каждой нации, Гётеприбавляет, что французы,

"общительные по натуре, стараются быть ясными, чтобубедить читателя, и украшают

свои произведения, желая понравиться ему"; но, с другойстороны, он объявляет

область нашей литературы слишком ограниченной. "Напрасноупрекают нас, немцев, в

некотором пренебрежении формой, -- пишет он, -- мывсе-таки превосходим

французов глубиной". "Французам всего более нравится нашидеализм;

действительно, все идеальное служит революционной цели".Глубокая мысль,

делающая понятным сочетание во Франции идеалистическогонаправления с

новаторским духом. Гёте признает за французами "ум иостроумие", но "у них нет,

-- говорит он, -- ни устоев, ни уважения к религии". "Онихвалят нас, --

прибавляет он, -- не потому, что признают наши заслуги, аединственно потому,

что могут сослаться на нас в подтверждение какого-нибудьпартийного мнения". Это

значит, что Гёте часто находил французов слишком"субъективными".

Суждение о французах Гейне хорошо известны; они "любятвойну ради войны,

вследствие чего их жизнь, даже в мирные времена, наполненашумом и борьбой"; они

смотрят на любовь к отечеству, как на высшую добродетель,соединяют в себе

легковерие с величайшим скептицизмом, "примешивают ктщеславию погоню за

наиболее прибыльными местами", обнаруживают непостоянствов своих

привязанностях, обладают "общей манией разрушения", вечносохраняют

"сумасбродство юности, ее легкомыслие, беззаботность ивеликодушие". "Да,

великодушие и не только общая, но даже детская доброта,проявляющаяся в прощении

обид, составляет основную черту характера французов, и яне могу не прибавить,

что эта добродетель исходит из одного источника с ихнедостатками: отсутствия

памяти. Действительно, понятию о прощении соответствует уних слово забыть:

забыть обиды". Объяснение Гейне слишком просто:великодушие состоит не из одних

отрицательных качеств.

Ida Kohl указывает на следующие главнейшие чертыфранцузского национального

характера: патриотизм, склонность прощать, откровенность,любовь к разговору,

остроумие, грация, вежливость. "Одной евангельскойзаповеди французы следуют

буквально: заповеди прощения. Они постоянно говорят: безвсякого зла; это

забыто. Они все -- bons enfants, и действительно: каждыйиз них одновременно и

добр, и ребенок". Они очень откровенны: "у них ничто нескрывается и ни о чем не

умалчивается намеренно. Все, даже слезы, принимаются имиза чистую монету". По

сравнению с французскими слезами немецкие являются, еслиможно так выразиться,

"стоячей водой". Разговор во Франции -- целый мир. "Здесьдействительно не щадят

усилий, и французы чрезвычайно ценят умение выражаться.Разговаривать -- значит

для них думать вслух. Франция -- это ум, грация,вежливость, восторженность; она

напоминает стакан пенящегося шампанского. Французы во всемнаходят хорошую

середину, почти не оставляющую места крайностям". Чтокасается французской

дружбы, то "ей нет равной; я часто имела случай убедиться,что французы защищают

своих друзей, не жалея крови".

Галльская любовь к разговору поражает всех немецкихпутешественников: "Французу,

-- говорит Иоганна Шопенгауэр, -- необходимо болтать, дажекогда ему нечего

сказать. В обществе он считает неприличным хранитьмолчание, хотя бы только в

течение нескольких минут". Поэт Арндт писал в концевосемнадцатого столетия: "Мы

слишком много рассуждаем, а француз желает лишьразговаривать и всего касаться

слегка; глубокомысленный немецкий разговор для негонастоящая мука. Он говорит с

одинаковой легкостью о новой победе, о последнемпроисшествии или о дающейся в

театре пьесе. Горе нам, если мы будем говорить с ним болеенескольких минут, не

вставив какой-нибудь шутки!"

По мнению C. J. Weber'a, автора Демокрита, судящего оФранции также по ХVIII

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.