WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 42 |

выгодное дело", оттесняет Камбера и Перрэна, развивает ихначинание и, пользуясь

мелодическим гением Италии, доводит до совершенствафранцузскую идею

экспрессивной музыки, вполне подчиненной драматическимчувствам и мыслям;

правдивость декламации становится основным принципоммузыкальной трагедии,

развивавшейся параллельно корнелевской и расиновской.Могучий гений Рамо придает

новую жизнь этому искусству; а Глюк соединяет наконецнемецкую глубину с

правдой, ясностью стиля, точностью и трезвостью,требовавшимися французским

умом. Мегюль (Mйhul) и Лесюер (Lesueur) остаются вернымифранцузской традиции;

закон драматической экспрессии становится обязательнымдаже для иностранных

композиторов, как Спонтини и Россини. Таким образом,Франции или ее влиянию

обязаны своим появлением истинная музыкальная трагедия имузыкальная комедия.

Так же как и наша поэзия, наша музыка не метафизическая ине чувственная, она

прежде всего человечна, ее главное отличие от немецкоймузыки в том, что она

никогда не существовала в чистом виде, сама по себе: онапо существу своему

драматическая.

В новейшую эпоху мы не только не проявили упадка в этойобласти, но, напротив

того, следовали по пути, открытому Глюком, Моцартом иБетховеном, даже более: в

лице Берлиоза и Цезаря Франка мы расчистили новые пути.Берлиоз не остался без

влияния на самого Вагнера. В общем, мы внеслиинтеллектуальный элемент и в

сенсуализм итальянской мелодии, и в мистицизм немецкойгармонии. В этом случае

французский ум также стремился к ясности формы идраматической экспрессии

содержания; он всегда требовал говорящей и действующеймузыки, внешнего

проявления души, ее общения с окружающими.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МНЕНИЕ ИНОСТРАНЦЕВ О ФРАНЦУЗСКОМ УМЕ

Суждение соседних наций, а особенно соперничающих с нами,является необходимым

контролем нашего собственного суждения о нас самих. Крометого, оно позволяет

нам отдать себе отчет в переменах к лучшему или худшему,происшедших в нашем

национальном характере. При этом, разумеется, приходитсяотвести известную долю

(часто очень значительную) международным страстям,антипатиям и зависти.

"Французы, -- говорит Маккиавель в своей биографииКастракани (это сочинение

теперь находится в обращении среди итальянской учащейсямолодежи), -- французы

по своей натуре более неустрашимы, чем сильны и ловки;если только устоять

против стремительности их первого удара, то они скорослабеют и теряют мужество

до такой степени, что делаются трусливыми, как женщины"; аэто немало значит! "С

другой стороны они плохо переносят голод и усталость,впадая в конце концов в

уныние; тогда нет ничего легче, как напасть на них иразбить". В пример этого

Маккиавель приводит сражение при Гарильяно. "Такимобразом, чтобы победить

французов, необходимо гарантировать себя от их первогостремительного удара,

если удастся затянуть дело, то победа обеспечена".Маккиавель упрекает

тогдашнего французского солдата в том, что он грабитель итратит "чужие деньги с

такой же расточительностью, как и свои". "Он украдет,чтобы поесть, чтобы

промотать, чтобы повеселиться даже с тем, кого онобокрал". Не указывает ли

последняя, тонко подмеченная черта на потребность всимпатии и обществе,

характеризующую француза За неимением лучшего, онбратается с человеком,

которого только что готов был убить. "Это полнаяпротивоположность испанцу,

который закопает в землю то, что он у вас похитил". Другаячерта рисует

нервно-сангвинический характер французов: "Они такпоглощены хорошим или дурным

настоящей минуты, что одинаково забывают оскорбления иблагодеяния, полученные

ими; будущее добро или зло не существуют для них". Можнооспаривать, что мы с

такой быстротой забываем благодеяния (впрочем благодеяния,оказанные нам другими

нациями, нетрудно перечесть); но как отрицать легкость, скакой мы забываем

оскорбления, если только с ними не связан вопрос права илигуманности Мы не

способны восходить ко временам Конрадина или Бренна, чтобысоздать теорию в

оправдание своей ненависти. Если бы немцы победили нас, неискалечивая нашего

отечества, вопреки международному праву, франко-германскаявойна была бы уже

забыта, как забыты в настоящее время крымская война противРоссии и даже войны с

англичанами. Впрочем, оттенок галльского и вместе с темфранцузского характера

узнается в следующем замечании Маккиавеля: "Онирассказывают о своих поражениях,

как если бы это были победы!" Это вполне напоминаетфранцузское воображение,

экзальтированное, чувствующее потребность в излиянии, впривлечении внимания

других. Маккиавель прибавляет к характеристике нашегооптимизма: "У них

преувеличенное представление о их собственном счастии, иони плохого мнения о

счастии других народов". Наконец он упрекает нас влегкомыслии и изменчивости:

"Они держат свое слово" как держит его победитель. Первыеобязательства,

заключенные с ними, всегда оказываются наиболее верными".Это обвинение, кроме

того, что оно малозаслужено, не может не удивить состороны итальянца, да еще

Маккиавеля.

Иностранцы единодушно констатируют нашу традиционнуюспособность удовлетворяться

прекрасными словами вместо фактов и аргументов. В то времякак итальянец играет

словами, говорил аббат Галиани, француз одурачивается ими.Один немецкий

психолог сказал про нас, что риторика, простое украшениедля итальянца,

составляет для француза аргумент.

Одним из самых язвительных наших критиков был Джиоберти. Всвоей знаменитой

книге о Первенстве Италии, он упрекает французов влегкомыслии, тщеславии и

самохвальстве. Если верить ему, то наши книги, "написанныелегковесно и

поверхностно, вечно гоняются за остроумием". Это былосказано в начале ХIХ-го

века; но разве это достаточная причина, чтобы забыть оДекарте, Паскале и

Боссюэ "Величайшее достоинство человека, -- прибавляетДжиоберти, -- воля; а у

французов она слаба и изменчива". Гений Наполеона, "вполнеитальянский", нашел в

лице Франции самое послушное и подходящее орудие для своихграндиозных замыслов;

французы, "действующие всегда скачками и прыжками иподдающиеся первому порыву",

тем более ценят в других "настойчивость, которой онилишены" и которая

необходима, чтобы хорошо управлять ими. "Известно, чтогорячие и инертные натуры

всего легче подчиняются сильным и упорным". "Черезнесколько лет, -- прибавляет

Джиоберти, -- успех опьянил Наполеона"; в то время, как вначале карьеры

Бонапарт руководился в своем поведении "итальянскимметодом, т. е. соединял

большую осторожность с огромной смелостью", позже,ослепленный успехом, он

захотел управлять с французской запальчивостью,"порывисто, увлекаясь,

непоследовательно, беспорядочно"; и тогда, чтобы потерятькорону, ему

потребовалось меньше месяцев, чем число лет, которое онупотребил на ее

приобретение. Джиоберти утверждает, что французы"совершенно лишены" двух

качеств, которые необходимы, чтобы "господствовать надмиром", и которыми,

разумеется, обладает Италия: "творческой силы, соединеннойс глубиной мысли, в

сфере идей; верной оценки, настойчивости, терпения и волив сфере действия". В

то время как итальянцы составляют, так сказать,"аристократическую нацию",

француз -- плебей по натуре, так как он походит на толпу"легковесностью и

подвижностью ума, изменчивостью и непостоянством". Точнотак же, "тщеславие, эта

дочь легкомыслия, -- недостаток, присущий низшимсуществам: детям, женщинам,

народу. Римляне не занимались болтовней; они действовали;между тем французы,

первые лгуны на земном шаре, проявляют забавноефанфаронство: они называют свои

революции мировыми". Джиоберти упрекает нас за то, что мызаменяем любовь к

отечеству "любовью к антиподам" и заявляем о своемобожании человеческого рода.

В заключении этого обвинительного акта, дышащегоненавистью, говорится, что

Франция пользуется в Европе, а особенно в Италии,"фальшивой репутацией, которой

она обязана отчасти французскому языку, бедному, жалкому,лишенному гармонии и

рельефности; а отчасти искусству, с которым французы умеливоспользоваться

чужими идеями и открытиями, накладывая на них печатьсвоего легкомыслия и своей

пустоты".

Леопарди, ненавидевший нас не менее Джиоберти, говорит о"чрезвычайно

поверхностной и шарлатанской Франции", которую он называетв знаменитом стихе la

Francia scelerata e nera (злодейская и черная Франция).Кавур, как известно,

держался более умеренных взглядов: по его мнению,французский ум можно было

характеризовать, как "логику, подчиненную страсти".Господствующая же черта

французской логики, иронически прибавляет итальянскийдипломат, состоит в том,

чтобы с особенным упорством настаивать на своем решении,когда обстоятельства

уже изменились.

Согласно Жозефу де Мэстру, если преобладающим свойствомфранцузского характера

является прозелитизм по отношению к идеям, то его главнымнедостатком надо

признать нетерпение, мешающее ему остановиться на каждойотдельной идее,

тщательно взвесить ее и уже только после этого строитьобщую теорию. Прием

французов, говорит он, диаметрально противоположенединственному хорошему

философскому методу, а именно индуктивному. "Они начинаютс установления так

называемых общих истин, основанных на очень бегломвзгляде, на проблесках идей,

часто являющихся при размышлении, и затем выводят из этихобщих истин

отдаленнейшие заключения. Отсюда -- эти выражения, такчасто употребляющиеся в

их языке: великая мысль, великая идея, рассматриватьявления с их главных сторон

(voir, penser en gpand)". Это свойство французовзаставляет их всегда начинать с

"результатов"; они привыкли считать этот недостатокпризнаком гениальности;

"вследствие этого нередко можно слышать, как они говорят окакой-нибудь системе:

Быть может, это заблуждение, но тем не менее это великаяидея, предполагающая в

авторе крупный гений". Вспомнив о Ньютоне, который втечение двадцати дет

обдумывал теорию всемирного тяготения, наш сатирикприбавляет: "Подобный пример

терпения и мудрости невозможен во Франции". Ему не былиизвестны Леверрье, Клод

Бернар и Пастёр.

Мнение Бонапарта имеет огромное значение, так как, всущности, это -- мнение

итальянца, сначала ненавидевшего Францию28, а в концеконцов проникнувшегося ее

национальным духом. "Вы, французы, -- говорит Бонапартсвоим современникам, --

не умеете ничего серьезно хотеть, за исключением, бытьможет, равенства. Даже и

от него вы охотно отказались бы, если бы каждый из вас могльстить себя мыслью,

что он будет первый. Надо дать каждому надежду навозвышение. Необходимо всегда

держать ваше тщеславие в напряженном состоянии. Суровостьреспубликанского

образа правления наскучила бы вам до смерти...".

Свобода -- только предлог. Свобода -- потребностьнемногочисленного класса,

привилегированного по природе, в силу более высокихспособностей, чем какими

обладают средние люди; следовательно этот класс можнопринудить безнаказанно;

равенство же, напротив того, нравится толпе. Эти глубокиеразмышления,

заканчивающиеся практическими выводами в духе Маккиавеля,знакомят нас с одним

из главнейших приемов наполеоновской политики.

Гораздо более справедливые отзывы мы находим у немецкихфилософов, за

исключением Шопенгауэра, бросившего, как известно, такуюфразу: "у других частей

света имеются обезьяны; у Европы имеются французы". НоШопенгауэр говорил

гораздо худшие вещи о своих соотечественниках. Истинныйобновитель немецкой

философии, поклонник Руссо и французской революции,Кант29, не ограничился

поверхностными наблюдениями; он проник вглубь ихарактеризовал французов как "в

высшей степени сообщительных, не из расчета, а понепосредственной склонности",

вежливых по натуре и воспитанию, особенно по отношению киностранцам, словом,

преисполненных "духа общественности". Отсюда -- "радостьпри оказании услуги",

"благорасположение и готовность помочь", "универсальнаяфилантропия"; все это

делает подобную нацию "в общем достойной любви". С своейстороны, француз

"любит, вообще говоря, все нации"; так, например, "онуважает английскую нацию,

тогда как англичанин, никогда не покидающий своей страны,вообще ненавидит и

презирает француза". Еще Руссо сказал: "Франция, этакроткая и доброжелательная

нация, которую все ненавидят и которая ни к кому не питаетненависти". Обратной

стороной медали, по мнению немецкого философа, являются"живость характера, не

руководимая хорошо обдуманными принципами, и, несмотря напроницательный ум,

легкомыслие (Leichtsinn)" действительно очень частовстречавшееся в ХVIII веке;

затем "любовь к переменам, вследствие которой некоторыевещи не могут долго

существовать единственно потому, что они или стары, илибыли чрезмерно

восхваляемы"; наконец еще: "дух свободы, который увлекаетсвоим порывом даже

самый разум" и порождает в отношениях народа к государству"энтузиазм, способный

поколебать все, переходящий все пределы".

По мнению Канта, все главные заслуги и достоинствафранцузской нации связаны с

женщиной. "Во Франции, -- говорит он, -- женщина могла быиметь более

могущественное влияние на поведение мужчин, чем где-либо,побуждая их к

благородным поступкам, если бы хоть немного заботились опоощрении этой

национальной черты". Затем, сожалея, что французскаяженщина того времени не

умела поддержать традиций Жанны д'Арк и Жанны Гашетт, онприбавляет: "жаль, что

лилии не могут прясть". Тем не менее Кант верил вбудущность женского влияния и

в благотворное действие, какое женщина способна оказать нанашу национальную

нравственность. В заключении он говорит: "за золото всегомира я не желал бы

сказать того, что осмелился утверждать Руссо, а именно --что женщина всегда

остается большим ребенком".

Гран-Картрэ, пренебрегший свидетельством Канта, написалочень интересную книгу

по поводу суждений немцев о Франции. Последние слишкомчасто довольствуются тем,

что заимствуют у французских же писателей их отзывы онашей стране, -- прием,

Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.