WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 42 |

резкий контраст с туманностью прозы других языков иделающая французскую прозу

как бы точным "измерительным прибором" для выраженияистин. Все прошедшее через

французский язык становится доступным всемирной республикеумов. Даже чувство

проникает в него только через посредство идеи и обязаноограничиться оттенками

большей частью интеллектуального характера. Даже привыражении самых

индивидуальных мыслей французский язык требует известногорода безличности и как

бы доли универсальной симпатии. Он требует подъема наизвестную высоту с

обширными и светлыми горизонтами по сторонам. Отсюда --это чрезмерное

отвращение к столь дорогим для германского сердца"ноктюрнам" и

"трансцендентальному свету луны"; отсюда также эта боязньслишком резких или

просто слишком сильных и слишком сжатых выражений, всего,что имеет дикий и

грубый, а потому противообщественный оттенок. Нашему языкусвойственно

"приличие" и мягкость.

Но действительно ли он обладает той степенью безусловной"объективности", какая

ему обыкновенно приписывается Нет, потому что, хотя мы ине вносим в

изображаемые объекты наших "субъективных" страстей, но мыпридаем им известную

логическую и эстетическую форму, не всегда гармонирующую среальной основой.

Действительно, наш язык не пользуется исключительно однимиуказанными нами

аналитическими приемами; ему свойствен также особого родасинтез, на который не

обращали достаточно внимания, и который состоит в слишкомпрямолинейном

характере, придаваемом французскими писателями идеям.Желая выразить известные

вещи, мы начинаем с их упрощения, хотя бы вдействительности они были сложны (и

даже преимущественно, когда они сложны); затем мырасполагаем их в

симметрическом порядке, являющемся уже нашим собственнымизобретением. Мы строим

нашу фразу не из готового естественного материала, апридаем этому материалу

удобопонятную и изящную форму. Словом, мы являемся впостроении наших фраз

логиками и артистами; вместо того, чтобы брать все, чтопредлагает нам

действительность, мы выбираем наиболее правильное илипрекрасное; вместо того,

чтобы быть рабами действительности, мы идеализируем ее насвой манер. Отсюда до

пользования и злоупотреблений абстрактной логикой ириторикой один шаг;

тогда-то, по чисто французскому выражению Бюффона, "стильявляется человеком",

вместо того чтобы быть самой вещью, непосредственнопредставляющейся уму. Это

неудобство чувствуется в философии и моральных наукахболее, чем в чем-нибудь

другом. Это -- обратная сторона наших положительныхкачеств: ясности, точности,

меры и изящества.

Если ум народа воплощается в его языке, и если последний,в свою очередь,

увековечивает ум народа; если правда, как замечаетГартманн, что "формы

национального языка управляют движениями мысли", то легкопонять, какое влияние

должен был оказывать на французскую нацию ее язык,являющийся сам по себе целой

школой25.

Существуют тяжеловесные языки, позволяющие мысли влачитьсяпо земле; существуют

языки, заставляющие мысль выпрямляться и даже стремиться ввысшие области, как

бы придавая ей крылья. Эти крылья могут иметь больший идименьший размах, могут

быть могучими у великих мыслителей и легкими у остроумныхлюдей; но во всяком

случае они поднимают нас от земли. Язык народа составляетуже искусство, в

котором проявляются его артистические свойства.Французский язык, одновременно

здравомыслящий и остроумный, правильный и гибкий,соединяющий живость с

достоинством, естественность с изяществом, остался не безвлияния на поддержание

тех свойств, которые французский народ всегда обнаруживалв своих художественных

произведениях и даже в промышленности: я имею в виду,прежде всего, вкус,

вносимый им во все свои произведения и представляющийсобой не что иное, как

рассудок, регулирующий свободу, не порабощая ее, своегорода справедливость по

отношению к неодушевленным предметам, воздающую каждому изних должное и

отводящую им подобающее место; затем -- грацию, тайнакоторой известна французам

более, чем другим народам, и которая являетсясамопроизвольным выражением

любящего и доброжелательного чувства свободы иобщественности, чуждающиеся

всякого условия, принужденности и резкости; наконец -- этузаботу об изяществе,

проявляемую нашими простыми рабочими, особенно парижскими,во всех их работах,

превосходство которых неоспоримо; эта благородная заботане позволяет им

жертвовать прекрасным ради полезного или дешевого,достоинством ради удобства,

умственной свободой ради слепого машинного труда, почетнымискусством ради выгод

индустриализма. Не есть ли это новое доказательстводуховного бескорыстия,

свойственного нации и пробуждающего артиста даже в самомскромном ремесленнике

Таким образом, путем искусств и промышленности, также, какпутем национального

языка, каждый воспринимает и передает мысль всех;происходит воспитание целого

народа, посвящение каждого в то, что являетсяуниверсальным и общечеловеческим,

распространяется вера во всемогущество истинного исправедливого.

В последнее время у наших писателей замечается нечто вродереакции, слишком

часто впадающей в крайность обнаруживается стремлениесделать наше наречие более

гибким, менее прямолинейным, иногда придавая ему болееконкретности, иногда

внося в него символизм. Не смотря на смешные сторонынедавних попыток этого

рода, нельзя не признать законности подобного стремления.Наш язык еще

достаточно прочен, чтобы не бояться даже писателей,называющих себя

"декадентами". Связанный с римскими традициями чуднойпреемственной цепью,

которую можно проследить через все века, он обладаетбесчисленными

наследственными правами; никакая ночь 4 августа неуничтожила их, а наши лучшие

писатели ревниво оберегают их от внутренних варваров.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ФРАНЦУЗСКИЙ ХАРАКТЕР В СВЯЗИ С РЕЛИГИЕЙ, ФИЛОСОФИЕЙ ИПОЛИТИКОЙ

"Каков человек, таков его Бог"; это изречение, частонеприложимое к отдельным

лицам, гораздо вернее по отношению к народам, особеннокогда они сами являются

творцами своих религий; но даже когда религия занесенаизвне, они всегда

изменяют ее по своему подобию. Перенесенное в Грецию,христианство

эллинизируется и принимает метафизический характер:созерцательная мысль

углубляется в тайны, между тем как душа может оставатьсяхолодной, а сердце

безжизненным; на самых верхних ступенях, это -- чистыйразум со всеми

диалектическими утонченностями. Перенесенное в Рим,христианство романизуется,

обращаясь в теократическую организацию, в настоящуюсвященническую "империю" с

первосвященником во главе; является безусловное подчинениеавторитету,

дисциплина, ритуал, целый кодекс строгого формализма. ВГермании христианство

стремится углубиться внутрь: греческий догмат теряет свойспекулятивный

характер; римская иерархия -- свою административнуюцентрализацию, религиозный

индивидуализм сосредоточивается в самом себе. Во Франции,хотя она имеет также

своих великих мистиков, христианство приняло формуобщественной религии и

общественной морали. Католицизм был особенно пригоден длятакой трансформации.

Действительно, он не оставляет индивидууму полной свободыи относится с

недоверием к чисто личному религиозному вдохновению; он недоверяет даже

единичной совести и откровениям, обращенным к индивидууму;общее правило должно,

в его глазах, стоять выше всего остального; он считаетсамым главным согласие

каждого с универсальной церковью. Приняв католицизм,Франция сделала его более

внутренним и моральным, чем в Италии; но вместе с темнаправила его в сторону

общественной жизни, справедливости, права, братства имилосердия. Во Франции,

главным образом, развилось рыцарство, так хорошоотвечавшее характеру самой

нации; из Франции исходил порыв крестовых походов с цельюосвобождения

угнетенных христиан. Наш девиз: gesta Dei per Francos ититул "старшей дочери

церкви" хорошо указывают на экспансивный, деятельный и какбы центробежный

характер религиозного чувства в нашей стране. Позднее,впрочем, французам

пришлось бороться с религией с тем же увлечением, с какимони защищали ее.

Критикуя догматы, они руководились отвлеченным иформальным "разумом", "логикой

чистого разума"; вместо того, чтобы иметь в виду всегочеловека, с его

чувствами, моральными свойствами, эстетическими ирелигиозными интуициями, они

брали исключительно его ум и хотели его полногоудовлетворения. Германец склонен

думать, что в том, что было священно для его отцов,скрывается какая-то

драгоценная истина, -- "даже когда его ум не способенпознать ее", прибавляет

один немец; для француза никакие религиозные традиции несвященны, как таковые.

Полумеры, переходные ступени, компромиссы не свойственныему; он идет прямо к

цели. Один англичанин справедливо заметил, что еслифранцуз отрывается от

церкви, то только для того, чтобы принять другую религию,также социального

характера: религию чести. Это также очень простой кодекс,которому подчиняет

человека общество, не оставляя личной совести безусловнойсвободы оценки,

заставляя ее сообразоваться с правилами морали, как еепонимают все, с "мнением"

"порядочных людей". Это чувство чести, а особенноколлективной, настолько сильно

во Франции, что в ней часто люди жертвовали собой радиидеи, ложные стороны

которой они сознавали или предчувствовали, как например,дворяне времен

революции. Французы, говорит Гиллебранд, всегда занятыдругими и всем обществом;

"разделенные на партии, они тесно связаны, как народ".

Философия во Франции также не могла не оказатьсяпреимущественно

интеллектуальной и рационалистической. Она неостанавливается ни на мелких

фактах, тщательно классифицированных, ни на "аргументахсердца, не понятных для

разума". У французов, любящих ясные и логическиеконцепции, мистицизм и реализм

исключают один другой. В Англии они часто уживаются рядомв одном уме: первый

ограничивается областью чувства; второй оставляет себефилософские умозрения и

область действия. В Германии мистицизм и реализм сливаютсядруг с другом:

реальное становится мистическим, сила становится правом,успех оказывается

Божьим судом, природа и история -- развитием абсолютногодуха. Для немецкой

метафизики реальное -- рационально; для немецкой теологииреальное --

божественно. Этого рода душевные состояния чуждыфранцузам, и они даже с трудом

понимают их. Когда Декарт хочет перестроить зановофилософию, льстя себя тем,

что он все ниспроверг; когда, оставшись один перед лицомсвоей мысли (т. е., в

сущности, мысли всего человечества, воплощенной в языке),он предполагает, что

даже не знает, были ли люди до него; когда он выступаетзатем на завоевание

"ясных" идей, которые, как мы видели, являлись для него, всилу этого самого,

истинными, идей "отдельных", "простых" и "общих"; когда онсвязывает их звеньями

строгой логики, предпочитая строить и воображать, а ненаблюдать, "предполагая

везде порядок", даже там, где он невидим, -- Декартвыказывает себя вполне

французом. То, что он сделал в области философии, былосделано в конце ХVШ века

в социальной сфере.

Существенной чертой нашего ума в этой области являетсявера во всемогущество

государства и правительства. Фрондирующие при случае,недисциплинированные,

дорожащие более свободой говорить, нежели правомдействовать, и принимающие за

действия свои слова, французы обыкновенно пассивноподчиняются сильной власти и

склонны думать, что она может сделать их счастливыми. Таккак государство

является представителем всего общества, то наш социальныйинстинкт заставляет

нас верить, что если отдельно взятый человек бессилен, тосоюз всех индивидов не

встретит никаких препятствий при осуществлении общегоидеала. Но мы впадаем в

ошибку, когда слишком торопимся олицетворить общество водном человеке или в

группе людей, управляющих нами. Тогда наша законная вера вобщественную силу

обращается в совсем незаконную веру в искусственныймеханизм. Сколько раз вместо

политического смысла мы обнаруживали политическийфанатизм! Мы думали, что

достаточно провозгласить принцип, чтобы осуществить всеего последствия,

изменить ударом волшебной палочки конституцию, чтобыпреобразовать законы и

нравы, импровизировать декреты, чтобы ускорить ходистории. "Статья I: все

французы будут добродетельны; статья II: все французыбудут счастливы". Мы

убеждены, что содействуем прогрессу, когда берем заисходную точку не

историческую действительность, а собственную фантазию. Намнедостает

традиционного чувства, солидарности между поколениями,сознания круговой поруки,

заставляющей одних расплачиваться за безумия других. Мытакже не хотим "знать,

были ли до нас люди". Наш рассудок, рассуждающий ирезонирующий до

безрассудства, плохо понимает сложные и глубокиепотребности природы и жизни.

Будучи убеждены, что революция может всегда заменитьэволюцию, мы упускаем из

вида силу времени. Мы думаем только о силе человеческойволи, да и то не

упорной, а порывистой, нетерпеливой, требующей всего илиничего. В то же время

мы вносим чувство в политику, где впрочем оно, будучивполне реальной силой,

призвано играть известную роль, все более и болеезначительную, по мере того как

возрастает сила общественного мнения. Хорошим образчикомтого, как убеждают

французов принять ту или другую законодательную меру,является сентиментальная

мотивировка многих наших законопроектов26. Во Францииименно блестяще

подтверждается теория "идей-сил": мы не только ведем войны"ради идеи"; мы

совершаем ради нее революции и создаем конституции. Наш умдовольствуется

формулой, -- будь она верна или ложна, -- и в то же времяэта формула заставляет

нас действовать. Согласно пословице, повторяемой по тусторону Альп "итальянец

часто говорит глупости, но никогда не делает их": уфранцуза, напротив того,

мысль нераздельна со словом, а слово -- с действием; лишьтолько ему пришла в

голову глупость, он торопится привести в ее исполнение.

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.