WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 42 |

всегда могли точно попасть в математическую точку; но длявсякого несовершенного

ума неопределенная и широкая идея часто заключает в себебольше истины, чем

точная и узкая.

Свойствами ощущения и чувств определяется характервоображения: француз, вообще

говоря, лишен сильного воображения. Его внутреннее зрениене отличается

интенсивностью, доходящей до галлюцинации, и неистощимойфантазией германского и

англосаксонского ума: это скорее интеллектуальное иотдаленное представление,

чем конкретное воспроизведение, соприкосновение снепосредственной

действительностью и обладание ей. Склонный к выводам ипостроениям, наш ум

отличается не столько способностью восстанавливать ввоображении

действительность, сколько открывать возможное илинеобходимое сцепление явлений.

Другими словами, это -- логическое и комбинирующеевоображение, находящее

удовольствие в том, что было названо отвлеченным абрисомжизни. Шатобриан, Гюго,

Флобер и 3оля -- исключения среди нас. Мы болеерассуждаем, нежели воображаем, и

мы всего лучше рисуем в нашем воображении не внешний, авнутренний мир чувств и

особенно идей.

Любовь к рассуждению часто мешает наблюдению. СказанноеМиллем об Огюсте Конте

приложимо ко многим французам: "Он так хорошо сцепляетсвои аргументы, что

заставляет принимать за доказанную истину доведенную досовершенства связность и

логическую устойчивость его системы. Эта способность ксистематизации, к

извлечению из основного принципа его наиболее отдаленныхпоследствий и

сопровождающая их ясность изложения кажутся мнепреобладающими свойствами всех

хороших французских писателей. Они связаны также с ихотличительным недостатком,

представляющимся мне в следующем виде: они до такойстепени удовлетворяются

ясностью, с какой их заключения вытекают из их основныхпосылок, что не

останавливаются на сопоставлении этих заключений среальными фактами... и я

думаю, что этот именно недостаток позволил Конту придатьсвоим идеям такую

систематичность и связность, что они принимают видпозитивной науки".

Характер чувствительности и воли определяет собой нетолько форму и естественные

свойства ума, но также и выбор предметов, на которыенаправляется мысль: можно

поэтому предвидеть, что французскому уму наиболее отвечаютобщественные и

гуманитарные идеи. В применении к обществу, общие идеистановятся возвышенными и

великодушными; они-то именно и имели всегда во Франциинаиболее шансов на успех.

Гейст и Лазарус, занимавшиеся психологией народов,констатировали эту склонность

отрываться от своей личности ради идеи, иногда даже ради"идейного существа". Мы

все представляем себе и всего желаем, без сомнения, не вформе вечного, как

Спиноза, но, по меньшей мере, в форме универсального. Радиэтого мы подвергаем

наши идеи тройной операции: немедленно же по их зарождениимы объективируем их

на основании того картезьянского и французского принципа,что "все ясно мыслимое

истинно"; затем, так как всякая истина должна бытьуниверсальной, мы возводим

наши идеи в законы; наконец, так как сама всеобщностьнеполна, если не

охватывает собой фактов, мы обращаем наши идеи в действия.Эта потребность в

объективной реализации -- настоятельна; нашеинтеллектуальное нетерпение не

мирится ни с какими компромиссами. Мы никогда неудовлетворяемся одним

платоническим созерцанием: мы догматичны и вместе с темпрактичны. Когда наш

догмат оказывается истинным, получается наилучшаявозможная комбинация, и мы

способны тогда на великие дела; но если, на несчастие,наши раз суждения ложны,

мы идем до последних пределов нашего заблуждения и в концеконцов разбиваем лбы

о неумолимую действительность.

Эти врожденные свойства расы в соединении с латинскойкультурой должны были

повести к французскому рационализму. Уже у римлян"рассудок" играл руководящую

роль, приняв у них форму универсального законодательства;но там это делалось с

целью господства: римский космополитизм гораздо болеезаставлял мир служить

Риму, нежели Рим миру. Католицизм поднялся на болееобщечеловеческую точку

зрения. Наконец, под действием римского и христианскоговлияния, Франция

оказалась способной поставить рационализм на его высшуюступень, отделив его от

политических и религиозных интересов и придав емуфилософское значение.

Французский рационализм основан на убеждении, что в миредействительности все

доступно пониманию, если не для настоящей несовершеннойнауки, то, по крайней

мере, для будущей. Немецкий ум, напротив того, всюдуусматривает нечто

недоступное пониманию и предполагает, что этим нечто можноовладеть лишь

чувством и волей; он допускает в мире действительноговнелогическое или нечто,

стоящее выше логики. Ниже разума стоит нечто болееосновное, а именно --

природа; отсюда германский натурализм; выше разума, стоитбожественное; отсюда

германский мистицизм. Кроме того, так как стоящее ниже ивыше разума сливается в

один непроницаемый мрак, то в конце концов натурализм имистицизм также

сливаются в германском уме. Французскому уму, напротивтого, чужды натурализм и

мистицизм; не удовлетворяясь грубым и темным фактом, он неудовлетворяется также

и еще более туманными чувством и верой; он более всеголюбит разум и аргументы.

Немцы и англичане горячо упрекают французов за их веру видеал, в рациональную

организацию общества, за их любовь к идеям, а особенно --ясным и отчетливым.

Этого рода упреки нашли отголосок в Ренане и Тэне. По ихмнению, человек,

обладающий одними ясными идеями, никогда не постигнетничего в сфере жизни и

общества, где преобразования совершаются глухо и смутно игде необходимые

действия не всегда могут быть обоснованы доказательствами.Без сомнения; но одно

дело довольствоваться в области науки или жизни ужеимеющимися ясными идеями, не

ища ничего более, и другое дело -- добиваться ясности дажев самых туманных

областях и желать все увидеть при ярком свете. Все простоеи ясное находится не

на поверхности, а на самой глубине; осуждению должнаподвергнуться не эта

истинная, а та мнимая ясность, которой наша нациянесомненно слишком часто

довольствуется. Полурешение кажется ей яснее полногорешения, и она думает, что

поняла часть, не успевши понять всего; это -- двойнаяиллюзия, являющаяся

результатом французского нетерпения и особенно опасная всфере общественной

жизни. Мы могли бы с еще большим основанием, нежели немецГёте, вскричать:

"Света, более света!23".

Разум "необходимо стремится к единству", как говорилПлатон. Наша любовь к

единству еще более сближает нас с древними, а особенно сримлянами, которые

развили ее в нас. Она порождает известную интеллектуальнуюнетерпимость по

отношению ко всему, что отдаляется от господствующегомнения, а иногда даже и от

нашего собственного, которое мы естественно склонныпризнавать единственно

рациональным. Наш ум по инстинкту доктринерский. Ксчастью, наше стремление

приобрести симпатию других заставляет нас делать им многиеуступки.

Предположите умственные свойства французов достигнувшимивысшей степени

развития, и вы получите ту способность анализа, котораяиногда разрешает самые

запутанные вопросы, не уступает в утонченности самимявлениям, разлагает их на

элементы, доступные пониманию, определяет их,классифицирует и подводит под ярмо

законов. Вы получите также тот талант дедукции, которыйпозволяет следить за

развертывающеюся нитью аргументации через все лабиринты,не упуская ни одного

звена из цепи причин и следствий; вы получите диалектику,напоминающую

диалектику греков, но более здравомыслящую и менеесофистическую. Вы получите,

наконец, дар упрощать действительность, сводя ее, какделают математики, к ее

существенным элементам и получая таким образом ее верное,хотя и отвлеченное

воспроизведение, яркую проекцию на плоскость нашего ума.Присоедините к этому

умению разложить на составные элементы и объяснитьсуществующее еще более редкую

способность угадать возможное и долженствующее быть, и выполучите способность

математического и логического творчества, так частовстречавшуюся во Франции.

Математика всегда была одной из наук, в которой Францияособенно отличалась;

даже и теперь наша школа геометров стоит в первом ряду.Геометрический ум не

мешает умственной утонченности: разве не были Декарт иПаскаль одновременно

строгими математиками и тонкими мыслителями Способностьюоткрывать соотношения,

характеризующей французский ум, объясняется, что мынаходим удовольствие в том,

чтобы играть самими идеями, комбинировать их на тысячиладов, находить то

гармонию, то противоречие между ними. Если найденноесоотношение одновременно

точно и неожиданно, то в этой способности уловить нечтотрудноуловимое и

выразить его в изысканной форме заключается нашеостроумие. В германском или

британском юморе с его едкостью и горечью выражаетсяскорее независимость

чувства и воли, противопоставляющих себя другим;французское остроумие более

интеллектуального характера, и даже в его язвительностибольше бескорыстия: это

не столько столкновение личностей, сколько столкновениеидей, сопровождающееся

блестящими искрами. Когда сюда вносится личный элемент, онпринимает форму

светского тщеславия; это -- желание нравиться другим,забавляя их.

Уменьшите глубину и широту французского ума, но оставьтеему его ясность и

точность, и вы получите здравый смысл, одновременнотеоретический и

практический, у одних изощренный, тогда как у многихдругих отличающийся

тупостью. Враг всего рискованного, а также слишкомнизменного, здравый смысл

составляет, по-видимому, скорее свойство кельто-славянскихмасс, чем

германо-скандинавской расы и даже расы Средиземного моря;вследствие этого он

особенно часто встречается среди наших крестьян и нашейбуржуазии; он хорошо

согласуется с постоянными заботами о положительных инепосредственных интересах.

Прибавим к этому, что здравый смысл слишком часто вредиторигинальности. "Всякий

дерзающий во Франции думать и действовать иначе, чем всеостальные, -- говорит

Гете, -- должен обладать большим мужеством. Ни у одногонарода не развито в

такой степени чувство и боязнь смешного; малейшееотступление от гармонической,

а иногда и от условной формы оскорбляет его вкус". Всеслишком индивидуальное

кажется эксцентричным и как бы проникнутым эгоизмом нашемув высшей степени

общественному уму.

В литературе и искусствах впечатлительность,уравновешенная разумом, составляет

вкус, а вкус имеет своим последствием критическое чувство.Всем известна

французская проницательность, когда дело идет о том, чтобывыяснить достоинства

и недостатки произведения, приняв за основу не личнуюфантазию, а общий разум и

общие условия общественной жизни.

Таковы традиционные черты французского ума. Мода, всегдавластвующая над нами,

может вызвать у нас увлечение то славянским, тоскандинавским направлением ума,

и мы становимся более доступными чуждым идеям и чувствам,но в глубине мы всегда

остаемся французами.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК И ФРАНЦУЗСКИЙ ХАРАКТЕР

Язык данного народа так же связан с его характером, какчерты лица с характером

индивидуума: у филологии есть свое лицо.

Французский ум отпечатался на языке, полученном от римлян.Освободившись от

своих торжественных форм, этот легкий и гибкий язык сталвполне приспособленным

к мысли, слову и действию24.

Стараясь объяснить успешную пропаганду французскихлиберальных и республиканских

идей в Европе после революции, Жозеф до Мэстр видел всамом строении нашего

языка одну из главных причин заразительности этойдемократической пропаганды.

"Так, как нация, -- говорил он, -- не может получитьмиссии, не будучи снабжена

орудием для ее выполнения, то вы получили это орудие вформе вашего языка,

которому вы гораздо более обязаны вашим господством, чемвашим армиям, хотя они

потрясли вселенную". Кому не знакомы страницы Ривароля, накоторых он говорит об

универсальности и ясности нашего языка. "Другие языки, --читаем мы у него, --

были бы способны передавать и предсказания оракулов, нашже язык дискредитировал

бы их". Вместо предсказаний наш язык более удобен дляформулирования

естественных и человеческих законов: это самый научный июридический из языков.

Разве его не предпочитали всем другим, когда шло дело оредактировании трактатов

и законов

Потребность в наречии, наиболее пригодном для общественныхсношений, была одной

из причин, сделавшей французский язык до такой степенианалитическим, а

вследствие этого точным, что всякая фальшь слышна в нем,как на хорошо

настроенном инструменте. Это -- язык, на котором всеготруднее плохо мыслить и

хорошо писать. Француз выражает отдельными словами нетолько главные мысли, но и

все второстепенные идеи, часто даже простые указаниясоотношений. Таким образом

мысль развивается скорее в ее логическом порядке, нежелиследует настроению

говорящего. Расположение слов определяется не личнымчувством и не капризом

воли, под влиянием которых могли бы выдвигаться вперед тоодни, то другие слова,

изменяя непрерывно перспективу картины: логикапредписывает свои законы,

запрещает обратную перестановку, отвергает даже составныеслова и неологизмы,

позволяющие писателю создавать свой собственный язык. Всилу исключительной

привилегии, французский язык один остался верен прямомулогическому порядку,

чужд смелых нововведений, вызываемых капризом чувства истрасти; он позволяет

без сомнения маскировать это рациональное строение речипутем самых

разнообразных оборотов и всех ресурсов стилистики, но онвсегда требует, чтобы

оно существовало: "Тщетно страсти волнуют нас и понуждаютсообразоваться с ходом

ощущений; французский синтаксис непоколебим". Можно былобы сказать, что

французский язык образовался по законам элементарнойгеометрии, построенной на

прямой линии, между тем как остальные языки складывалисьпо формулам кривых и их

бесконечных видоизменений. Отсюда -- эта ясность нашейпрозы, представляющая

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.