WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 |

Прошлое отстаивается в памяти «як вода в криниці», бродит там, превращаясь в вино воспоминаний, которое потом стареет, облагораживается, приобретая выдержку и способность опьянять своим ностальгическим очарованием. Однако вино, по словам знающих людей, можно выдерживать лишь несколько десятков лет, после чего оно утрачивает свои качества. Так же и память. И если те её островки, которые выкристаллизовались, отделившись от мути наносного и суетного, не перенести на девственную белизну бумаги (либо в виртуальное компьютерное пространство гипертекста), они начнут постепенно угасать, увядать и выцветать, как старая фотография, утрачиваясь со временем безвозвратно...

Спустившись с маяка, мы повернули в сторону Трахтемирова, где думали заночевать у бабы Ольги, жившей в яру у моста. Она и дед Прокоп были ближайшими соседями возле того дома на горе, в который меня привела судьба весной 1982 года. В последующие годы я иногда ночевал у бабы Ольги, помогая ей по хозяйству.

Не буду описывать историю её жизни – она обычна для сельских жителей. Достаточно будет сказать, что баба жила сама и летом, и зимой в своей старой хате, стоящей в яру у потока, стараясь поменьше общаться с людьми. Такая аскетическая жизнь заполнена постоянными трудами по хозяйству, но она приближает человека к миру, растворяя его «Я» в изначальных природных ритмах, делая причастным земле и небу, солнцу и луне, ветру и дождю. Эта неразрывность с природными началами бытия чувствовалась во всём облике хаты бабы Ольги – скорее даже с началом чисто растительным, потому что кур, гусей и другой живности она давно уже не держала, а жили у неё только коты – сначала белый кот Лебедь, который ушёл на охоту в леса и не вернулся; а потом кошка Муха.

Когда мы подошли по льду к Трахтемирову, солнце уже опустилось совсем низко. Мороз к вечеру начал усиливаться, и пока мы шли от берега к хате бабы Ольги, под ногами скрипел снег. Хата у бабы была низкая, крытая соломой и рубероидом, а стены для тепла были обложены высохшими снопиками соломы, засунутыми за вертикальные жерди. Так, по словам местных жителей, намного теплее зимой, да и стены обмазывать не нужно. Другое дело, что в этих снопиках заводится неисчислимое количество мышей и шорох от них по ночам бывает неслабый, но иногда это даже мило.

Поздоровавшись с бабой, мы проявили необходимые в таким случаях знаки почтения и преподнесли дары – «хліб» и «ковбасу», после чего нас пустили переночевать. Внутри хата была побелена в голубоватый цвет, там было чисто, пахло зерном, яблоками и сеном, которым был посыпан глиняный пол. В комнате стояла большая печь, где варилась пища в «горщиках» и спала баба, и еще одна вертикальная печь для обогрева, называвшаяся в народе «груба» – она была встроена в стену между двумя комнатами.

Приятно было, проведя весь день на льду и придя с мороза, с обледеневших обрывов ложится спать у этой «грубы» на деревянной лавке, спиной к тёплой печи. Диброва с Максом «випили горілки» и о чём-то беседовали с бабой, а я под звуки их голосов начал постепенно погружаться в сон у теплой печи.

Не раз мне уже приходилось засыпать здесь, на лавке у печи, в эти приятные минуты расслабления предаваясь воспоминаниям, и тогда все дороги странствий, ведущие в неведомое, оживали в душе. Иногда я приходил в эту хату вечером, когда над трахтемировской долиной горела заря; иногда отправлялся в далёкий путь утром, когда голубой небесный свет отражался на стенах комнаты; а иногда – в ночь, в непогоду и в неизвестность.

Сейчас таких ветхих, природных хаток, как дом бабы Ольги, остаётся в селе всё меньше и меньше; они уходят в прошлое, как и сам традиционный, наполненный вековой мудростью народный образ жизни. Но у меня в памяти навсегда запечатлелся образ такой старой хаты и возникающее там настроение – красный огонь в печи, коричневые и черные горшки, голубые стены, сено на полу, пучки зверобоя над дверью, запах соломы, мышей, дыма, хлеба, яблок и мёда... Терен, хміль і калиновий цвіт... Стара Україна...

Несколько лет я навещал бабу Ольгу, хотя она, будучи колдуньей, знала будущее и предсказывала, что придёт время, когда мне надоест ходить в Трахтемиров, и я больше никогда не появлюсь на пороге её дома.

Так и сбылось. Следуя главному принципу своей жизни – всё проживать, изживать и без сожаления уходить дальше, к новым неведомым целям, однажды морозным солнечным утром в марте 1988 года я понял, что засиделся в Трахтемирове и давно уже не происходит со мной здесь ничего необыкновенного – таинственного, для чего я не знаю названия, открывавшего за видимым миром иные, невидимые, фантастические миры; а прихожу я сюда лишь по привычке. Мне стало ясно, что больше я сюда не вернусь. Простившись с бабой, я ушёл по полевой дороге за гору, в соседнее село Букрин; оттуда на автобусе доехал до Мироновки, сел на поезд и действительно больше не возвращался в Трахтемиров, в те места, откуда начались мои приключения. Но это произошло лишь через год после нашего с Максом и Дибровой путешествия.

А тогда мы переночевали в теплой хате, рано утром проснулись, накололи бабе дров и я расчистил двор от снега музейного вида деревянной лопаткой, вырезанной из цельной липовой доски – «щоб легше була». Потом мы снова вышли на лед, чтобы к вечеру попасть в Переяслав, на киевский автобус. Перед нами простирались следы от рыбацких мотосаней, по которым легко было идти в сторону утреннего солнца... Искрился снег, и всё так же звала в себя голубая даль.

Пустыня безветрия.

Закончилась зима и пришла весна. Перед началом навигации нам со Шкипером пришлось две недели проработать в порту. Там, среди грохота, ржавого железа, угольной пыли и суеты, ходя в сапогах и грязном ватнике, я вошёл в состояние такого полного безразличия ко всему окружающему, что его можно было описать словом «ничего не существует». Мир казался нереальным – той «великий иллюзией», о которой так любили на протяжении всех веков рассуждать в Индии.

Необходимость общаться со всяким быдлом была весьма неприятной после нескольких месяцев, проведенных в общении с людьми пути, в творческой деятельности и работе с санскритскими текстами. Но в то же время всё происходящее не имело никакого значения по сравнению с чем-то неописуемым, абсолютно неподвижным в глубине меня и напоминающем пустое зеркало. Зеркало всё отражает, но изображения в нём не сохраняются и никак не изменяют само зеркало. Вот и зеркало моего сознания отражало разговоры с каким-то мелким начальством, хождение по складам, погрузку бочек с краской и тому подобную возню.

Тогда у меня и возник образ «пустыни безветрия» как символа этого состояния абсолютного покоя. Безбрежной пустыни, в которой без следа исчезают караваны мыслей, так и не достигая её миражей... Если бы на географических картах где-то была обозначена такая великая Пустыня Безветрия, Пустыня Покоя – то именно туда, а не в Среднюю Азию стоило отправиться в путешествие… Путешествие без возврата.

Потом, летом, образ пустыни безветрия снова и снова стал приходить ко мне на дорогах странствий. Особенно часто это бывало в пасмурные дни, заполненные серым светом. Куда-то идешь, не зная зачем, по серой дороге мимо столбов с гудящими проводами, ступая босыми ногами по мягкой серой пыли среди гряд низких серых холмов, под таким же серым небом, пронизанным призрачным светом Великой Пустоты... Или ночью – лежишь без сна у догоревшего костра, смотришь в небо, слушая шум ветра... Что есть в этом Ничего… Что есть на самом деле На самом деле нет никакого «на самом деле»...

Пустыня безветрия оказалась не такой, как настоящие пустыни Азии с жёлтыми песками, она была серой, как пыль – мягкая, мельчайшая, не имеющая никакой структуры серая пыль... Вот оно, бесформие… «кто познал рождающее формы бесформие, тот знает пользу от недеяния».

Когда-то, лет пять назад, эта мысль была бы для меня совершенно непостижимой и чуждой, а теперь… О да… Это безразличие и абсолютный покой были не только приятным, но иногда воспринимались, как высшая свобода: переживать происходящее вокруг и во мне самом, или не переживать, оставаясь равнодушным и безучастным свидетелем потока бытия.

На серых бесконечных дорогах этой пустыни, по которым струились из ниоткуда в никуда угасающие ветры моей мысли, я не раз задумывался – а что, собственно, стоит того, чтобы его переживать Или действительно, как говорит народная мудрость, «ніщо в світі не варте ні радості ні печалі»

Раньше, странствуя по дорогам Великого Полдня, я искал сверкающий свет и ветер силы, зная, что в этом свете есть какая-то загадка и намёк на нечто важное. Но потом оказалось, что разобраться в этом пока нет возможности и постепенно мой путь отклонился в иную сторону. Так я на несколько лет отошёл от темы «сверкающего света», воплощавшейся для меня в образе Зарубиной горы и погрузился в миры «бучацкого посвящения», где занимался познанием иных сторон мира и самого себя.

А в начале лета 1987 года меня снова привлекли яры и горы возле Монастырка и, конечно же, Зарубина гора. Что-то оставалось там, не разгаданное до конца... тайна первоматерии, тайна «мистического огня», который пронизывает собой небо и землю, присутствует во всех вещах мира, ни одной из этих вещей в то же время не являясь.

В те дни, когда свет солнца ослепительно ярок и сверкает, как блеск стали, я не раз ощущал прикосновение некой невидимой силы, но не мог до конца постичь эту загадку. Поиски ответа привели меня в безжизненные горы и пустыни Средней Азии, но и там я не смог постичь тайну этой силы. И вот, летом 1987 года я снова оказался на осыпях Зарубиной горы, где ничего не изменилось, и всё такой же стальной свет сверкал над ржавыми и зелеными песками.

Когда такой свет сияет над горами, кажется, что он пронизал и небо, и землю, и воду, как будто они едины. Ветер шумит в зелёных кронах деревьев, и солнечный луч, проникнув между плотно сомкнутых ветвей, вспыхивает бликом на текущей воде ручья в яру. Ещё лучше природа этого света проявляется, если есть ветер – волны на изломе прозрачны, как стекло; взлетают хрустальные брызги, а ярко-зелёная трава на холмах ходит волнами под ветром, как прозрачные вертикальные струи, тянущиеся от земли к небу. Тогда весь мир кажется светящимся и искрящимся, пребывающем в движении, в экстатическом танце. В такие дни в мире ощущается присутствие первоматерии, мифической светоносной субстанции, в которой соединены материальное и духовное начала – Materia Prima.

Тогда красота мира воспринимается особенно остро, как будто сверкающий свет даже в неживое вещество привносит некую таинственную вибрацию экстаза. Что это – музыка сфер, танец субатомных частиц или ритм пульсации мироздания Этого мы не знаем и не узнаем никогда. Но когда под действием такого света в неживых вещах оживает чувство красоты, кажется что инертное вещество возвышается и утончается; свет сгущается, нисходя ему навстречу, а в их слиянии рождается что-то иное, в чём уже нет ни материи, ни духа, ни вещества, ни энергии – Materia Prima, Первоматерия.

Когда-то подобные мгновения были редки и я создал особый миф – один из мифов личной истории – о том, что где-то существуют особые места, в которых «изначальная сила» и «первоматерия» чаще прикасаются к земному миру. Этот личный миф подпитывался интуитивным предчувствием, что если найти такое «место силы», то там должно произойти что-то принципиально важное.

С тех пор было пройдено немало пыльных дорог в окрестностях разных сёл и провинциальных местечек с загадочными названиями – мне казалось что именно там, среди полей и холмов Приднепровской Украины находится это место, невидимое для всех остальных. В те годы я ещё не знал, что врата в запредельное открылись лишь на время, и что настанет такой день, когда они неизбежно закроются. Тогда поля, холмы и обрывы станут просто холмами и довольно грязным берегом Каневского водохранилища, с постоянно цветущей водой – ведь первоматерия, этот «философский камень», поистине способный превращать в золото грязь земли, проникала в обычный мир именно через эти врата. Но мы успели завершить своё дело…

А летом 1987 года я осознал, что таки нашел место силы, и в этих полях, лесах и горах действительно скрыт источник первоматерии. Ярче всего это чувствовалось, конечно же, на Зарубиной горе. Там в дни сверкающего света мне не раз казалось в час полдня, что этот свет, как ветер, входит в тело, рождая в нём вибрирующее ощущение, подобное кипению или гудящему рою. А когда после полудня переходишь в тень, оказывается что «сверкающий свет» присутствует и там – в зелёных листьях, в сером камне, в коричневом пне... В чём угодно и повсюду можно найти его.

Тем летом я много времени проводил в гамаке, подвешенном в тени между двух груш на террасе над яром, где когда-то был лагерь нашей экспедиции. В полдень, в зной – а июнь и июль этого года были особенно жаркими – я забирался голым в гамак и там лежал в прохладной тени, подобно некому эмбриону... Свидетель вечности...

Так я по много часов раскачивался в гамаке, созерцая синеву неба, нисходящую в душу жемчужным сиянием, и прислушивался к «рою» неких частиц, кипящему в теле. Вечером, когда жара спадала, можно было снова возвращаться на берег к Зарубиной горе. Небо и вода начинали приобретать вечернюю синеву и тогда сверкающий свет угасал, становясь красками зари.

Казалось, что всё это может продолжаться изо дня в день бесконечно – раскачиваться в гамаке, глядя на синее небо над головой, на ветви груши с зелёными листьями, на белые летние облака и на далёкий горизонт. Ни вставать из гамака, ни даже шевелиться не хотелось... Зачем шевелиться, если вот она передо мной – огромная всевмещающая Даль, то «ничто», в котором весь мир и вся жизнь уже присутствуют в каждом мгновении... если она, эта Даль теперь всегда со мной... всегда и везде...

Лежа в гамаке под грушей, я снова и снова погружался в это состояние – то днём под синим небом, то ночью, когда в кроне дерева мерцали над гамаком звезды или медленно плыла по небу яркая белая луна. Невозможно было определить, в чём именно содержится эта Даль, приносящая с собой в одном мгновении весь мир. Она была и в небесном ветре, и в далёких звёздах, и в шуме ветра – везде и нигде. Постепенно эта Даль стала заполнять пустыню безветрия. Кто знает, может быть она, эта даль – вообще единственное, чем можно заполнить бесконечную серую пропасть пустыни безветрия... Поистине, «опустоши себя, и я тебя наполню...»

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.