WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |

К теоретическому пониманию жизни и психики

Александр В. Сурмава

Определенно, научная психология, сделавшая предметом познания существо, созданное по образу и подобию Божию, а значит, неявно, самого Бога, была наказана за эдакую дерзость. Ее родовым проклятием стал картезианский дуализм, раскалывающий все без единого исключения психологические теории на абстрактные, несоединимые половинки тела и души, интеллекта и аффекта, природы и культуры и т.п., а значит вынуждающий более или менее явно призывать все того же Бога в качестве генерального медиатора, посредника между сторонами раскола.

Так было 75 лет тому назад, когда Л.С.Выготский размышлял об «Историческом смысле психологического кризиса». Так есть сегодня, когда календарь отсчитывает дни и нового века, и нового тысячелетия.

Надо ли говорить, что и мировая, и российская психология, по-прежнему, остается не единой наукой, а пестрой мозаикой различных школ, адепты которых зачастую не желают не только принять, но и элементарно понять своих коллег И не потому, что исследователи настолько глубоко погрузились в отдельные частности, и что совокупный объем накопленного научного знания стал чрезмерно велик и не укладывается в отдельной ученой голове. Перебор по части количества накопленной информации тоже имеет место быть, но он не причина, а, скорее, следствие хронического теоретического несварения.

Но самое печальное, это то, что, по крайней мере, в российской психологии, в последние годы, резко упал интерес к серьезному теоретизированию. Контраст с атмосферой 60-х 70-х годов просто оглушительный.

Сегодняшнего студента психолога, а студент всегда самый лучший барометр состояния науки, интересует не Наука, а прикладные методики. Числом поболее, потехнологичнее, поимпортнее и по возможности без лишних теоретических умствований.

Понятно, что за всем этим стоит общий кризис российской науки, обусловленный ее адаптацией к новым рыночным реалиям. Но науке нет дела до этих исторических частностей. Россия, а прежде СССР были родиной не только космоса и балета, но и уникальной психологической школы – школы Выготского-Леонтьева1. Вот подлинно отечественный «брэнд» за которым в Москву приезжали заморские исследователи еще тогда, когда она была отделена от всего мира пресловутым «железным занавесом». Продолжают приезжать и сегодня. Все еще…

Хорошо кабы завтрашнему студенту, который, несомненно, раньше или позже вернется к научным интересам, не пришлось ехать в далекий калифорнийский San Diego изучать таинственные Cultural-Historical Approach & Theory of Activity.

Впрочем, если всерьез, то историческое время и время развития науки не всегда совпадают. На исторических часах сейчас XXI век, а вот часы нашей психологической науки, как нам кажется, притормозили свой ход и начали останавливаться еще где-то в начале восьмидесятых.

Поэтому нам не представляется анахронизмом продолжить теоретический разговор, когда-то разворачивавшийся в большой аудитории Давыдовского института психологии. И, соответственно, мы считаем наиболее теоретически продуктивным обратиться к анализу идей наших современников – Рене Декарта, Бенедикта Спинозы, Алексея Николаевича Леонтьева и Эвальда Васильевича Ильенкова.

***

Итак, принципиальный научно-теоретический выход из картезианского тупика был еще в XVII веке сформулирован Спинозой. Спиноза предложил не наводить мосты над пропастью, отделяющей непротяженное мышление от протяженной телесности, а устранить саму пропасть. И для этого надо «всего лишь» не исходить из двух равно ложных абстракций, соединить которые под силу только трансцендентному Богу-чудотворцу.

Между тем, принципиальное решение, предложенное Спинозой, само требует содержательного понимания. Если мышление есть способ действия мыслящего тела, то в чем заключается этот способ, и чем отличается тело мыслящее от просто тела

Ответ на этот вопрос сам по себе представляет серьезнейшую научно-теоретическую задачу. Попытки ее решить в психологии предпринимались в течение всего ХХ века.

Далее других в теоретической реализации спинозовского понимания мышления (психики) продвинулась психологическая теория деятельности.

Между тем, теоретический анализ концепции, сформулированной в школе Леонтьева, ставит нас перед дополнительной трудностью. Трудность эта обусловлена тем, что в силу известных исторических обстоятельств А.Н.Леонтьев и его коллеги как теоретики были вынуждены в значительной степени «играть на чужом поле», пользуясь заимствованными из чужой науки понятиями и терминами.

Однако, сегодняшнему, а тем более завтрашнему психологу, обращающемуся к научному наследию авторов теории деятельности, нет дела до исторического контекста, в котором рождалась эта теория. Перед ним лежит, ставший уже классическим, теоретический текст, и он и есть та данность, с которой имеет дело наука.

Поэтому, оставив возможные исторические нюансы в интерпретации позиции авторов теории деятельности будущим историкам советской психологии, обратимся к существу вопроса.

***

Базовыми категориями в понимании жизни и психики в науке Нового времени являются категории раздражимости и чувствительности. Под раздражимостью естествознание традиционно, начиная с XVII века, когда это понятие было введено Глиссоном, понимало способность живого субстрата приходить в состояние активности, понимаемой как некоторое имманентное шевеление этого субстрата, происходящее за счет энергии самого субстрата при контакте с каким-либо внешним агентом-раздражителем. Понимаемая так раздражимость, согласно всеобщему мнению, есть абстрактно-всеобщее свойство любого живого тела, свойственная всем организмам, как из животного, так и из растительного царств.

В свою очередь, под чувствительностью естествознание подразумевало способность организма не только приходить в состояние абстрактного шевеления под воздействием некоторого внешнего или внутреннего раздражителя, но еще к тому же как-то ощущать, субъективно переживать либо это свое состояние, либо сам агент-раздражитель, либо, наконец, то и другое вместе.

По-разному сложилась научная судьба двух вышеназванных категорий. Так, раздражимость была сразу же принята в семью категорий теоретической биологии, физиологии, а затем и зоопсихологии на правах законного и любимого детища. Между тем судьба категории чувствительности чем дальше, тем больше напоминала судьбу падчерицы, которую вынуждены терпеть в солидном естественнонаучном семействе, да и то только потому, что без ее услуг пока еще просто не могут обойтись.

Часть физиологов предлагала вовсе избавиться от этой столь неудобной для естественнонаучного мышления категории, разделив стоящее за ней эмпирическое содержание на две части с тем, чтобы первую «объективную» или двигательную ее часть объявить видом раздражимости, а другую - «субъективную» или психическую объявить эпифеноменом и отдать на потребу спиритуалистической психологии и философии. Такова, например, позиция Клода Бернара.

Напротив, ученые, которых не устраивало простое размежевание сфер влияния и мирное сосуществование с идеалистической психологией, пытались не сводить, редуцировать категорию чувствительности к раздражимости, но, опираясь на идею эволюции, вывести ее из нее, указав на жизненное, приспособительное значение чувствительности (ощущения), вообще психики для ориентации животного в предметном мире. Такова позиция И.М. Сеченова и В.А. Вагнера, в рамках этой же логики сформулирована гипотеза А.В. Запорожца и А.Н. Леонтьева.

Сам факт обращения психологов к категориям раздражимости и чувствительности был обусловлен их попытками преодолеть абстрактно духовное понимание психики, и поставить психические явления в один ряд со всеми другими естественно-природными явлениями, проследить существенную связь между объективно-телесной стороной животной жизни и стороной субъективно-психической, стороной все время ускользающей из-под скальпеля «объективного» анализа, и в то же время дразнящей своей интуитивно очевидной, непосредственной наличностью.

Психикой может обладать только живой организм. С этим на сегодняшний день вряд ли кто-нибудь стал спорить всерьез. Следовательно, научная теория, желающая воспроизвести в движении своих категорий возникновение и развитие психики как естественноисторического явления, должна начинать свой путь с понимания сущности жизни - этой естественной предпосылки психики.

Последовательно материалистическое понимание сущности жизни представляет собой едва ли более легкую задачу, чем материалистическое понимание психики. Над разрешением этой проблемы две с половиной тысячи лет билась философия, более трех столетий ее пытается решать современная наука, а в XX веке к размышлениям над ней к философам и биологам присоединились также химики и даже физики. Между тем, достигнуть полной ясности в вопросе о том, что такое жизнь пока еще не удалось, о чем свидетельствуют продолжающиеся в науке дискуссии даже не о том или ином конкретном пути возникновения жизни на Земле, а о том, возможно ли вообще самозарождение жизни как необходимая ступень в эволюции материальной вселенной.

Некоторым интуитивным представлением о сущности жизни обладает, разумеется, каждый взрослый человек, даже не имеющий специально биологического образования, и этого представления обычно бывает вполне достаточно для того, чтобы различать живое и неживое, встречающиеся в житейском обиходе.

Однако, уже для того, чтобы судить является ли, скажем, вирус веществом или существом, недостаточным оказывается не только интуитивное, но и развитое современной наукой дискурсивное представление о сущности жизни. Тем с большей осторожностью должны мы подходить к устоявшимся, пусть даже и освященным авторитетом науки, представлениям о сущности жизни, когда речь идет о том, чтобы понять и теоретически изобразить переход от жизни допсихической к жизни опосредованной психикой.

Любое живое тело есть совокупность бесконечного ряда различных свойств или определений. Спрашивается, какие из этих свойств являются существенными для живого тела, как живого, а какие - нет, наконец, какие из его существенных свойств являются абсолютно необходимыми, атрибутивными, а какие лишь факультативными свойствами живого тела

Логически возможны только два пути, два способа определения, вычленения существенных свойств. Первый путь - это путь эмпирической индукции, отвлечение признака абстрактно общего всем без исключения индивидам, входящим в генеральную совокупность, т.е. в нашем случае всем живым телам. Путь этот, как об этом ясно и недвусмысленно свидетельствует логика, абсолютно тупиковый, ибо a priori в качестве критерия для отнесения единичных предметов к генеральной совокупности предполагает наличие невесть откуда взявшегося представления о сущности предмета.

Между тем, именно метод эмпирической индукции был, а в значительной степени и остается, методом естествознания вообще, биологического же естествознания в особенности. Стоит ли после этого удивляться тому, что, руководствуясь им, биологи пришли к глубокомысленному выводу о том, что вопрос о сущности жизни есть вопрос о правильном употреблении слов, а, следовательно, проблема «вещество или существо» может решаться только полюбовным соглашением, т.е. неразрешима по существу.

Так в популярном университетском учебнике биологии можно прочесть: «Все организмы и составляющие их клетки имеют более или менее определенные размеры и форму. В них происходит метаболические реакции. Они обладают раздражимостью, способны к движению, росту, размножению и приспособлению к изменениям внешней среды. Хотя этот перечень свойств кажется вполне четким и определенным, граница между живым и неживым довольно условна. Вирусам, например, свойственны лишь некоторые, но не все черты, характерные для живых организмов. Если мы поймем, что мы не в состоянии обоснованно ответить на вопрос, являются ли (здесь и далее курсив автора - А.С.) вирусы живыми, а можем лишь решать, следует ли называть их живыми, то проблема эта предстанет перед нами в правильном ракурсе»i.

Нетрудно заметить, что вышеуказанный «ракурс» попросту устраняет из поля зрения исследователя проблему сущности жизни, подменяя ее перечислением более или менее полного списка эмпирических ее признаков, среди которых, в числе прочих, фигурирует также и раздражимость. Понятно, что, исходя из такого представления о жизни, невозможно теоретически воспроизвести процесс возникновения в эволюции материального мира форм жизни, с необходимостью, в соответствии со своей природой порождающей психику, а, разве что, пополнить эмпирическую систему признаков жизни столь же эмпирически установленным «психическим элементом». Элементом, который ввиду эмпиричности «системы» абсолютно безразличен к сколь угодно спиритуалистическому его толкованию. Между тем, именно материализм составлял всегда главный пафос сторонников эволюционного объяснения возникновения психики. Поэтому А.В. Запорожец и А.Н.Леонтьев и оказались вынуждены обратиться за пониманием сущности жизни к принципиально иной логике, с обоснования которой они и начинают изложение своей гипотезы.

«Всякий материальный процесс, - пишет А.В. Запорожец, - как неорганический, так и органический, заключается во взаимодействии материальных тел. Однако в ходе развития материи характер их взаимодействия изменяется. Если в неорганической природе взаимодействие приводит, как правило, к разрушению и уничтожению взаимодействующих мертвых тел, то в органической природе оно становится необходимым условием существования живого тела»ii.

«Жизнь есть процесс особого взаимодействия особый образом организованных телiii», - резюмирует А.Н.Леонтьев. Эту же логику, логику взаимодействия, он развивает и применительно к сущности психики. «Мы рассматриваем психику, - пишет А.И. Леонтьев, - как свойство материи. Но всякое свойство раскрывает себя в определенной форме движения материи, в определенной форме взаимодействия. Изучение какого-нибудь свойства и есть изучение соответствующего взаимодействия»iv.

В приведенных фрагментах оба автора по существу формулируют свое понимание категории сущности, согласно которому ее научные определения надлежит искать не внутри исследуемого предмета, а в системе его отношений, взаимодействий внутри некоторой более широкой целостности. Соответственно этому своему пониманию они и усматривают сущность жизни в раздражимости, понимаемой как форму взаимодействия живого тела с окружающей средой. Вот как эту мысль формулирует А.В. Запорожец: «Способность живых существ реагировать на воздействия окружающей среды, приходить под влиянием этих воздействий в активное состояние называется раздражимостью.

Раздражимость присуща любому организму и является фундаментальным свойством всякой живой материи»v.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.