WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 21 | 22 || 24 | 25 |   ...   | 38 |

Иностранцы единодушно констатируют нашутрадиционную способность удовлетворяться прекрасными словами вместо фактов иаргументов. В то время как итальянец играет словами, говорил аббат Галиани,француз одурачивается ими. Один немецкий психолог сказал про нас, что риторика,простое украшение для итальянца, составляет для француза аргумент.

Одним из самых язвительных наших критиковбыл Джиоберти. В своей знаменитой книге о Первенстве Италии, он упрекаетфранцузов в легкомыслии, тщеславии и самохвальстве. Если верить ему, то нашикниги, "написанные легковесно и поверхностно, вечно гоняются за остроумием".Это было сказано в начале ХIХ-го века; но разве это достаточная причина, чтобызабыть о Декарте, Паскале и Боссюэ "Величайшее достоинство человека,— прибавляетДжиоберти, — воля; ау французов она слаба и изменчива". Гений Наполеона, "вполне итальянский",нашел в лице Франции самое послушное и подходящее орудие для своих грандиозныхзамыслов; французы, "действующие всегда скачками и прыжками и поддающиесяпервому порыву", тем более ценят в других "настойчивость, которой они лишены" икоторая необходима, чтобы хорошо управлять ими. "Известно, что горячие иинертные натуры всего легче подчиняются сильным и упорным". "Через нескольколет, — прибавляетДжиоберти, — успехопьянил Наполеона"; в то время, как в начале карьеры Бонапарт руководился всвоем поведении "итальянским методом, т. е. соединял большую осторожность согромной смелостью", позже, ослепленный успехом, он захотел управлять сфранцузской запальчивостью, "порывисто, увлекаясь, непоследовательно,беспорядочно"; и тогда, чтобы потерять корону, ему потребовалось меньшемесяцев, чем число лет, которое он употребил на ее приобретение. Джиобертиутверждает, что французы "совершенно лишены" двух качеств, которые необходимы,чтобы "господствовать над миром", и которыми, разумеется, обладает Италия:"творческой силы, соединенной с глубиной мысли, в сфере идей; верной оценки,настойчивости, терпения и воли в сфере действия". В то время как итальянцысоставляют, так сказать, "аристократическую нацию", француз — плебей по натуре, так как онпоходит на толпу "легковесностью и подвижностью ума, изменчивостью инепостоянством". Точно так же, "тщеславие, эта дочь легкомыслия, — недостаток, присущий низшимсуществам: детям, женщинам, народу. Римляне не занимались болтовней; онидействовали; между тем французы, первые лгуны на земном шаре, проявляютзабавное фанфаронство: они называют свои революции мировыми". Джиобертиупрекает нас за то, что мы заменяем любовь к отечеству "любовью к антиподам" изаявляем о своем обожании человеческого рода. В заключении этого обвинительногоакта, дышащего ненавистью, говорится, что Франция пользуется в Европе, аособенно в Италии, "фальшивой репутацией, которой она обязана отчастифранцузскому языку, бедному, жалкому, лишенному гармонии и рельефности; аотчасти искусству, с которым французы умели воспользоваться чужими идеями иоткрытиями, накладывая на них печать своего легкомыслия и своейпустоты".

Леопарди, ненавидевший нас не менееДжиоберти, говорит о "чрезвычайно поверхностной и шарлатанской Франции",которую он называет в знаменитом стихе la Francia scelerata e nera (злодейскаяи черная Франция). Кавур, как известно, держался более умеренных взглядов: поего мнению, французский ум можно было характеризовать, как "логику, подчиненнуюстрасти". Господствующая же черта французской логики, иронически прибавляетитальянский дипломат, состоит в том, чтобы с особенным упорством настаивать насвоем решении, когда обстоятельства уже изменились.

Согласно Жозефу де Мэстру, еслипреобладающим свойством французского характера является прозелитизм поотношению к идеям, то его главным недостатком надо признать нетерпение,мешающее ему остановиться на каждой отдельной идее, тщательно взвесить ее и ужетолько после этого строить общую теорию. Прием французов, говорит он,диаметрально противоположен единственному хорошему философскому методу, аименно индуктивному. "Они начинают с установления так называемых общих истин,основанных на очень беглом взгляде, на проблесках идей, часто являющихся приразмышлении, и затем выводят из этих общих истин отдаленнейшие заключения.Отсюда — этивыражения, так часто употребляющиеся в их языке: великая мысль, великая идея,рассматривать явления с их главных сторон (voir, penser en gpand)". Этосвойство французов заставляет их всегда начинать с "результатов"; они привыклисчитать этот недостаток признаком гениальности; "вследствие этого нередко можнослышать, как они говорят о какой-нибудь системе: Быть может, это заблуждение,но тем не менее это великая идея, предполагающая в авторе крупный гений".Вспомнив о Ньютоне, который в течение двадцати дет обдумывал теорию всемирноготяготения, наш сатирик прибавляет: "Подобный пример терпения и мудростиневозможен во Франции". Ему не были известны Леверрье, Клод Бернар иПастёр.

Мнение Бонапарта имеет огромное значение,так как, в сущности, это — мнение итальянца, сначала ненавидевшего Францию28, а в концеконцов проникнувшегося ее национальным духом. "Вы, французы, — говорит Бонапарт своимсовременникам, — неумеете ничего серьезно хотеть, за исключением, быть может, равенства. Даже и отнего вы охотно отказались бы, если бы каждый из вас мог льстить себя мыслью,что он будет первый. Надо дать каждому надежду на возвышение. Необходимо всегдадержать ваше тщеславие в напряженном состоянии. Суровость республиканскогообраза правления наскучила бы вам до смерти...".

Свобода — только предлог. Свобода— потребностьнемногочисленного класса, привилегированного по природе, в силу более высокихспособностей, чем какими обладают средние люди; следовательно этот класс можнопринудить безнаказанно; равенство же, напротив того, нравится толпе. Этиглубокие размышления, заканчивающиеся практическими выводами в духе Маккиавеля,знакомят нас с одним из главнейших приемов наполеоновской политики.

Гораздо более справедливые отзывы мынаходим у немецких философов, за исключением Шопенгауэра, бросившего, какизвестно, такую фразу: "у других частей света имеются обезьяны; у Европыимеются французы". Но Шопенгауэр говорил гораздо худшие вещи о своихсоотечественниках. Истинный обновитель немецкой философии, поклонник Руссо ифранцузской революции, Кант29, не ограничилсяповерхностными наблюдениями; он проник вглубь и характеризовал французов как "ввысшей степени сообщительных, не из расчета, а по непосредственной склонности",вежливых по натуре и воспитанию, особенно по отношению к иностранцам, словом,преисполненных "духа общественности". Отсюда — "радость при оказании услуги","благорасположение и готовность помочь", "универсальная филантропия"; все этоделает подобную нацию "в общем достойной любви". С своей стороны, француз"любит, вообще говоря, все нации"; так, например, "он уважает английскую нацию,тогда как англичанин, никогда не покидающий своей страны, вообще ненавидит ипрезирает француза". Еще Руссо сказал: "Франция, эта кроткая и доброжелательнаянация, которую все ненавидят и которая ни к кому не питает ненависти". Обратнойстороной медали, по мнению немецкого философа, являются "живость характера, неруководимая хорошо обдуманными принципами, и, несмотря на проницательный ум,легкомыслие (Leichtsinn)" действительно очень часто встречавшееся в ХVIII веке;затем "любовь к переменам, вследствие которой некоторые вещи не могут долгосуществовать единственно потому, что они или стары, или были чрезмерновосхваляемы"; наконец еще: "дух свободы, который увлекает своим порывом дажесамый разум" и порождает в отношениях народа к государству "энтузиазм,способный поколебать все, переходящий все пределы".

По мнению Канта, все главные заслуги идостоинства французской нации связаны с женщиной. "Во Франции, — говорит он, — женщина могла бы иметь болеемогущественное влияние на поведение мужчин, чем где-либо, побуждая их кблагородным поступкам, если бы хоть немного заботились о поощрении этойнациональной черты". Затем, сожалея, что французская женщина того времени неумела поддержать традиций Жанны д'Арк и Жанны Гашетт, он прибавляет: "жаль, чтолилии не могут прясть". Тем не менее Кант верил в будущность женского влияния ив благотворное действие, какое женщина способна оказать на нашу национальнуюнравственность. В заключении он говорит: "за золото всего мира я не желал бысказать того, что осмелился утверждать Руссо, а именно — что женщина всегда остаетсябольшим ребенком".

Гран-Картрэ, пренебрегший свидетельствомКанта, написал очень интересную книгу по поводу суждений немцев о Франции.Последние слишком часто довольствуются тем, что заимствуют у французских жеписателей их отзывы о нашей стране, — прием, часто вводящий взаблуждение. Согласно замечанию Гран-Картрэ, немцы, не без некоторого основанияобвиняющие французов в преувеличении, не принимают в расчет этого недостатка,когда они читают их и "самым добросовестным образом придерживаются буквальногосмысла, счастливые тем, что нашли документальное подтверждение их собственныхвзглядов". Словом, "они побивают французов их же оружием, что очень трудно былобы сделать по отношению к ним самим, так как у немцев существует превосходнаяпривычка почти или даже совсем не критиковать самих себя". Берне сказал о своемвремени: "Если Франция всегда ложно судила о Германии, если она даже вовсе несудила о ней, то глаза Германии были всегда устремлены на Францию, хотя это непомогало ей лучше узнать ее".

Суждения Фридриха II, встречающиеся в егопереписке с д'Аламбером и Вольтером, особенно интересны, хотя великий политикиногда немного излишне отождествляет французов с самим Вольтером. Фридрих пишетпоследнему 9 сентября 1739 г.: "Мне нравится приятная мания французов бытьвечно в праздничном настроении; признаюсь, я с удовольствием думаю, чточетыреста тысяч жителей большого города поглощены исключительно прелестямижизни, почти не зная ее неприятностей; это показывает, что эти четыреста тысячлюдей счастливы". В 1741 году, во время первой силезской кампании он писал изМольвица, когда граф Белль-Иль только что приехал к нему в качестве посла:"Маршал Белль-Иль прибыл сюда с свитой очень благоразумных людей. Я думаю, чтона долю французов почти не осталось благоразумия после того, что получили насвою часть эти господа из посольства. В Германии считают за редкость увидетьфранцуза, который не был бы совсем сумасшедшим. Таковы предубеждения однихнаций по отношению к другим; некоторые гениальные люди умеют освободиться отних; но толпа всегда остается погрязшей в болото предрассудков". В апреле 1742г., когда французы участвовали в кампании вместе с пруссаками, оп писал: "Вашифранцузы, сильно скучающие в Богемии, по-прежнему любезны и остроумны. Это,быть может, единственная нация, умеющая находить даже в несчастии источникшуток и веселья". Позднее, когда узнали, что прусский король вступил вотдельные переговоры с Марией Терезой, в Париже, как и в Версале, раздалисьвсеобщие жалобы. Фридрих писал по этому поводу Вольтеру: "Меня очень малобеспокоят крики парижан: они всегда жужжат, как пчелы; их остроты — то же, что ругательствапопугаев, а их суждения так же серьезны, как мнения сапажу о метафизическихвопросах". Отступление французских войск было злополучно. Фридрих в Историимоего времени строго осуждает по поводу этого беспечность французов: "Во всякойдругой стране, —пишет он, — подобноеотступление вызвало бы всеобщее уныние; во Франции, где с важностью рассуждаюто мелочах и легкомысленно относятся к крупным вещам, оно только вызвало смех идало повод сочинить несколько шансонеток на маршала Бель-Иля". Но так какВольтер писал ему, что не следует судить о французских воинах по событию вЛинце, то Фридрих снова пишет на эту тему: "Наши северные народы не такизнежены, как западные; мужчины у нас менее женоподобны и вследствие этогомужественнее, более способны к труду и терпению и, говоря по правде, бытьможет, менее любезны. Та самая жизнь сибаритов, которую ведут в Париже и окоторой вы отзываетесь с такими похвалами, погубила репутацию ваших войск иваших генералов". Тем не менее Фридрих с восхищением говорит о французах,выигрывающих сражения с смертью на устах и совершающих бессмертные дела вовремя агонии. Фридрих предвидел последствия французской политики. "Эти безумцы,— говорил он оминистерстве Шуазёля, — потеряют Канаду и Пондишери, чтобы доставить удовольствиевенгерской королеве и царице". "Что касается вашего герцога, — дело шло о Шуазёле, — то он недолго будет министром.Подумайте только, что он оставался им две весны. Это чудовищно для Франции ипочти беспримерно. Министры в это царствование не пускают корней на своихместах". "Я еще не решаюсь высказать своего мнения о Людовике ХVI. Необходимовремя, чтобы увидеть ряд его действий; надо проследить его поступки занесколько лет". "Если партия подлости (l'infamie)30 возьмет верх надфилософской, то я жалею бедных кельтов. Они подвергнутся опасности очутитьсяпод управлением какого-нибудь ханжи в рясе или в сутане, который будет стегатьих плетью одной рукой и бить распятием другой. Если это случится, то придетсяпроститься с изящными искусствами и наукой; ржавчина суеверия окончательнопогубит этот любезный народ, созданный для общественной жизни". По поводувоображаемых чудес янсенистского диакона Пари, он писал: "Говорят, чтоконвульсионисты снова кувыркались на могиле аббата Пари; говорят, что в Парижежгут все хорошие книги, что там более, чем когда-либо, страдают безумием, ноуже не веселым, а мрачным и молчаливым. Ваша нация самая непоследовательная извсех европейских наций; в ней много ума, но никакой последовательности вмыслях. Такой она является во всей своей истории". В письме от 28 февраля 1775г. он говорит: "У вас действительно есть несколько философов; но подавляющеебольшинство суеверных. Наши немецкие священники, как католики, так и гугеноты,признают только свои интересы; над французами господствует фанатизм. Этигорячие головы невозможно образумить: они считают за честь доходить доисступления". В письме от 9 июля 1777 г.: "Как жалко, что французы, стольвпрочем вежливые и любезные, не могут совладать с своим варварскимнеистовством, так часто заставляющим их преследовать невинных. Говоря поправде, чем более анализируешь нелепые басни, лежащие в основе всех религий,тем более жалеешь людей, беснующихся по поводу таких пустяков". "Я не могусказать, до какой степени меня забавляют ваши французы, — писал он д'Аламберу 7 мая 1771г. — Эта нация, стольжадная до новостей, беспрестанно доставляет мне новые зрелища: то изгоняютсяиезуиты, то требуются свидетельства об исповеди, то разгоняется парламент, тоснова призываются иезуиты; министры меняются через каждые три месяца; французыодни доставляют темы для разговоров всей Европе. Если Провидение думало обомне, создавая мир (а я допускаю такое предположение), то оно сотворило этотнарод для моего развлечения".

Pages:     | 1 |   ...   | 21 | 22 || 24 | 25 |   ...   | 38 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.