WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 38 |

Существуют тяжеловесные языки, позволяющиемысли влачиться по земле; существуют языки, заставляющие мысль выпрямляться идаже стремиться в высшие области, как бы придавая ей крылья. Эти крылья могутиметь больший иди меньший размах, могут быть могучими у великих мыслителей илегкими у остроумных людей; но во всяком случае они поднимают нас от земли.Язык народа составляет уже искусство, в котором проявляются его артистическиесвойства. Французский язык, одновременно здравомыслящий и остроумный,правильный и гибкий, соединяющий живость с достоинством, естественность сизяществом, остался не без влияния на поддержание тех свойств, которыефранцузский народ всегда обнаруживал в своих художественных произведениях идаже в промышленности: я имею в виду, прежде всего, вкус, вносимый им во всесвои произведения и представляющий собой не что иное, как рассудок,регулирующий свободу, не порабощая ее, своего рода справедливость по отношениюк неодушевленным предметам, воздающую каждому из них должное и отводящую имподобающее место; затем — грацию, тайна которой известна французам более, чем другимнародам, и которая является самопроизвольным выражением любящего идоброжелательного чувства свободы и общественности, чуждающиеся всякогоусловия, принужденности и резкости; наконец — эту заботу об изяществе,проявляемую нашими простыми рабочими, особенно парижскими, во всех их работах,превосходство которых неоспоримо; эта благородная забота не позволяет имжертвовать прекрасным ради полезного или дешевого, достоинством ради удобства,умственной свободой ради слепого машинного труда, почетным искусством радивыгод индустриализма. Не есть ли это новое доказательство духовногобескорыстия, свойственного нации и пробуждающего артиста даже в самом скромномремесленнике Таким образом, путем искусств и промышленности, также, как путемнационального языка, каждый воспринимает и передает мысль всех; происходитвоспитание целого народа, посвящение каждого в то, что является универсальным иобщечеловеческим, распространяется вера во всемогущество истинного исправедливого.

В последнее время у наших писателейзамечается нечто вроде реакции, слишком часто впадающей в крайностьобнаруживается стремление сделать наше наречие более гибким, менеепрямолинейным, иногда придавая ему более конкретности, иногда внося в негосимволизм. Не смотря на смешные стороны недавних попыток этого рода, нельзя непризнать законности подобного стремления. Наш язык еще достаточно прочен, чтобыне бояться даже писателей, называющих себя "декадентами". Связанный с римскимитрадициями чудной преемственной цепью, которую можно проследить через все века,он обладает бесчисленными наследственными правами; никакая ночь 4 августа неуничтожила их, а наши лучшие писатели ревниво оберегают их от внутреннихварваров.

Глава третья. Французский характер в связис религией, философией и политикой.

"Каков человек, таков его Бог"; этоизречение, часто неприложимое к отдельным лицам, гораздо вернее по отношению кнародам, особенно когда они сами являются творцами своих религий; но даже когдарелигия занесена извне, они всегда изменяют ее по своему подобию. Перенесенноев Грецию, христианство эллинизируется и принимает метафизический характер:созерцательная мысль углубляется в тайны, между тем как душа может оставатьсяхолодной, а сердце безжизненным; на самых верхних ступенях, это — чистый разум со всемидиалектическими утонченностями. Перенесенное в Рим, христианство романизуется,обращаясь в теократическую организацию, в настоящую священническую "империю" спервосвященником во главе; является безусловное подчинение авторитету,дисциплина, ритуал, целый кодекс строгого формализма. В Германии христианствостремится углубиться внутрь: греческий догмат теряет свой спекулятивныйхарактер; римская иерархия — свою административную централизацию, религиозный индивидуализмсосредоточивается в самом себе. Во Франции, хотя она имеет также своих великихмистиков, христианство приняло форму общественной религии и общественнойморали. Католицизм был особенно пригоден для такой трансформации.Действительно, он не оставляет индивидууму полной свободы и относится снедоверием к чисто личному религиозному вдохновению; он не доверяет дажеединичной совести и откровениям, обращенным к индивидууму; общее правилодолжно, в его глазах, стоять выше всего остального; он считает самым главнымсогласие каждого с универсальной церковью. Приняв католицизм, Франция сделалаего более внутренним и моральным, чем в Италии; но вместе с тем направила его всторону общественной жизни, справедливости, права, братства и милосердия. ВоФранции, главным образом, развилось рыцарство, так хорошо отвечавшее характерусамой нации; из Франции исходил порыв крестовых походов с целью освобожденияугнетенных христиан. Наш девиз: gesta Dei per Francos и титул "старшей дочерицеркви" хорошо указывают на экспансивный, деятельный и как бы центробежныйхарактер религиозного чувства в нашей стране. Позднее, впрочем, французампришлось бороться с религией с тем же увлечением, с каким они защищали ее.Критикуя догматы, они руководились отвлеченным и формальным "разумом", "логикойчистого разума"; вместо того, чтобы иметь в виду всего человека, с егочувствами, моральными свойствами, эстетическими и религиозными интуициями, онибрали исключительно его ум и хотели его полного удовлетворения. Германецсклонен думать, что в том, что было священно для его отцов, скрывается какая-тодрагоценная истина, —"даже когда его ум не способен познать ее", прибавляет один немец; для французаникакие религиозные традиции не священны, как таковые. Полумеры, переходныеступени, компромиссы не свойственны ему; он идет прямо к цели. Один англичанинсправедливо заметил, что если француз отрывается от церкви, то только для того,чтобы принять другую религию, также социального характера: религию чести. Этотакже очень простой кодекс, которому подчиняет человека общество, не оставляяличной совести безусловной свободы оценки, заставляя ее сообразоваться справилами морали, как ее понимают все, с "мнением" "порядочных людей". Эточувство чести, а особенно коллективной, настолько сильно во Франции, что в нейчасто люди жертвовали собой ради идеи, ложные стороны которой они сознавали илипредчувствовали, как например, дворяне времен революции. Французы, говоритГиллебранд, всегда заняты другими и всем обществом; "разделенные на партии, онитесно связаны, как народ".

Философия во Франции также не могла неоказаться преимущественно интеллектуальной и рационалистической. Она неостанавливается ни на мелких фактах, тщательно классифицированных, ни на"аргументах сердца, не понятных для разума". У французов, любящих ясные илогические концепции, мистицизм и реализм исключают один другой. В Англии оничасто уживаются рядом в одном уме: первый ограничивается областью чувства;второй оставляет себе философские умозрения и область действия. В Германиимистицизм и реализм сливаются друг с другом: реальное становится мистическим,сила становится правом, успех оказывается Божьим судом, природа и история— развитиемабсолютного духа. Для немецкой метафизики реальное — рационально; для немецкойтеологии реальное —божественно. Этого рода душевные состояния чужды французам, и они даже с трудомпонимают их. Когда Декарт хочет перестроить заново философию, льстя себя тем,что он все ниспроверг; когда, оставшись один перед лицом своей мысли (т. е., всущности, мысли всего человечества, воплощенной в языке), он предполагает, чтодаже не знает, были ли люди до него; когда он выступает затем на завоевание"ясных" идей, которые, как мы видели, являлись для него, в силу этого самого,истинными, идей "отдельных", "простых" и "общих"; когда он связывает ихзвеньями строгой логики, предпочитая строить и воображать, а не наблюдать,"предполагая везде порядок", даже там, где он невидим, — Декарт выказывает себя вполнефранцузом. То, что он сделал в области философии, было сделано в конце ХVШ векав социальной сфере.

Существенной чертой нашего ума в этойобласти является вера во всемогущество государства и правительства.Фрондирующие при случае, недисциплинированные, дорожащие более свободойговорить, нежели правом действовать, и принимающие за действия свои слова,французы обыкновенно пассивно подчиняются сильной власти и склонны думать, чтоона может сделать их счастливыми. Так как государство является представителемвсего общества, то наш социальный инстинкт заставляет нас верить, что еслиотдельно взятый человек бессилен, то союз всех индивидов не встретит никакихпрепятствий при осуществлении общего идеала. Но мы впадаем в ошибку, когдаслишком торопимся олицетворить общество в одном человеке или в группе людей,управляющих нами. Тогда наша законная вера в общественную силу обращается всовсем незаконную веру в искусственный механизм. Сколько раз вместополитического смысла мы обнаруживали политический фанатизм! Мы думали, чтодостаточно провозгласить принцип, чтобы осуществить все его последствия,изменить ударом волшебной палочки конституцию, чтобы преобразовать законы инравы, импровизировать декреты, чтобы ускорить ход истории. "Статья I: всефранцузы будут добродетельны; статья II: все французы будут счастливы". Мыубеждены, что содействуем прогрессу, когда берем за исходную точку неисторическую действительность, а собственную фантазию. Нам недостаеттрадиционного чувства, солидарности между поколениями, сознания круговойпоруки, заставляющей одних расплачиваться за безумия других. Мы также не хотим"знать, были ли до нас люди". Наш рассудок, рассуждающий и резонирующий добезрассудства, плохо понимает сложные и глубокие потребности природы и жизни.Будучи убеждены, что революция может всегда заменить эволюцию, мы упускаем извида силу времени. Мы думаем только о силе человеческой воли, да и то неупорной, а порывистой, нетерпеливой, требующей всего или ничего. В то же времямы вносим чувство в политику, где впрочем оно, будучи вполне реальной силой,призвано играть известную роль, все более и более значительную, по мере тогокак возрастает сила общественного мнения. Хорошим образчиком того, как убеждаютфранцузов принять ту или другую законодательную меру, является сентиментальнаямотивировка многих наших законопроектов26. Во Франции именно блестящеподтверждается теория "идей-сил": мы не только ведем войны "ради идеи"; мысовершаем ради нее революции и создаем конституции. Наш ум довольствуетсяформулой, — будь онаверна или ложна, — ив то же время эта формула заставляет нас действовать. Согласно пословице,повторяемой по ту сторону Альп "итальянец часто говорит глупости, но никогда неделает их": у француза, напротив того, мысль нераздельна со словом, а слово— с действием; лишьтолько ему пришла в голову глупость, он торопится привести в ееисполнение.

В социальной сфере наш нивелирующий умсклонен — и внастоящее время более, чем когда-либо прежде — не признавать естественныхнеравенств, не только иерархии, основанной на традиции, но также и основаннойна таланте. Мы создаем себе чересчур математическое представление об обществе,как о совокупности тождественных единиц, подчиненных какой-нибудь высшей воле;мы не видим в нем живого организма, каждый член которого солидарен с целым.Подобным же образом мы смотрим на право, лишь как на норму отношений междуиндивидами, не принимая во внимание отношений индивидов ко всему обществу, кправильному развитию национальной жизни. Мы останавливаемся или наиндивидуализме, часто поверхностном, построенном на одной логике, или же наравно поверхностном и отвлеченном социализме, пользующемся успехом в настоящеевремя, вместо того чтобы рассматривать индивидуума во всей его реальнойобстановке, вне которой было бы невозможно его существование.

У каждого народа не только своянациональная мораль, соответствующая его способу понимать и осуществлять идеал,отвечающий его национальному характеру; но у него также своя особаямеждународная мораль, в которой выражается его способ поведения но отношению кдругим нациям. Эти два вида морали не всегда согласуются между собой: так,например, международная мораль англичан построена на эгоизме, но это вовсе незначит, чтобы англичанин руководился эгоизмом в отношениях к своимсоотечественникам. В международной политике французский народ составляет полнуюпротивоположность английскому: в нем преобладают, так сказать, центробежныесилы. Он действует по страсти, по увлечению, по симпатии или антипатии, подвлиянием потребности в приключениях и внешнем проявлении чувств, часто ввидукакой-либо общей идеи, а в свои лучшие минуты — гуманитарного идеала. Французпочти не понимает "политики результатов", "объективной политики"; в егогосударственной деятельности преобладают то отвлеченные соображения, то"субъективные" понятия признательности, симпатии, братства народов, вечногосоюза, о котором мы мечтали по отношению к Италии. Шамфор еще не научил насдостаточно, что на европейской шахматной доске "не играют в шахматы с "сердцем,исполненным любви". Кроме того эта манера слишком сентиментального илиидеалистического обращения с международными делами часто приводила кнеуместному и незаконному вмешательству с нашей стороны, не только невызывавшему к нам расположения за наши добрые намерения, но заставлявшемуненавидеть нас за наши задорные предприятия и за нескромность нашихпосягательств. Другие народы всегда упрекали нас за то, что мы не оставляем ихв покое, желаем волновать их нашими треволнениями и увлекать их в погоню занашими прекрасными мечтами.

Глава четвертая. Французский характер ифранцузская литература.

Все достоинства и пробелы французского умаотражаются на нашей литературе и наших искусствах с их возникновения и донастоящего периода. В этих именно высших проявлениях национального духа надоискать доказательства нашей умственной силы или умственнойслабости.

Pages:     | 1 |   ...   | 18 | 19 || 21 | 22 |   ...   | 38 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.