WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 42 |

Импульс был задан попытками сравнения опыта Смутного времени1 и, разумеется, Октябрьской революции и «эпохи реформ» 1990-х годов в рамках несостоявшихся альтернатив. Некоторые авторы уже в 1990-е годы заговорили о том, что события начала ХХ в. и его конца в равной мере были связаны с закреплением в российском социальном пространстве спектра бинарных оппозиций, обернувшимся революционным расколом общества2. Здесь сыграла свою роль оценка Ю. Лотманом российской системы под углом зрения «культуры взрыва». В свое время он писал, что «идеалом бинарных систем является полное уничтожение уже всего существующего как запятнанного неисправимыми пороками… В бинарных системах взрыв охватывает всю толщу быта... Первоначально он привлекает самые максималистские слои общества поэзией построения «новой земли и нового неба». При этом «характерная черта взрывных моментов в бинарных системах — их переживание себя как уникального, ни с чем не сравнимого момента во всей истории человечества»3. Понятно, что новый взрыв неизбежен по мере массового разочарования в некогда достигнутом.

Характерно, что еще до 1993 г. некоторые историки высказывали взгляды, сопоставимые с идеями Лотмана4.

Однако, в «новой» России закрепилась практика совершенно иного — чисто политического — осмысления старых и новых «смут». Это заметно даже в проектах посвященных осмыслению русской революции в «контексте истории», то есть большого исторического времени5. И хотя западные историки оценивали Октябрьскую революцию и «перестройку» с «эпохой реформ» 1990-х гг. в контексте социального экспериментирования элит над русским народом, осуществляемых при его вольной или невольной поддержке6, российские авторы (среди которых преобладали политологи) предпочитали социальную составляющую двух последних «смут» не замечать.

Такой подход стыковался с работами А. Янова, пытающегося рассмотреть цикличность русской истории под углом зрения реформ и контрреформ7. Ценность подобного подхода сомнительна, ибо слишком заметно желание упрочить либеральную историографическую традицию, «подкрепив» ее теорией модернизации8. Заведомая идеологизированность такого подхода чревата вульгаризацией российского исторического процесса как противоборства «конституционализма» и «авторитаризма». Не удивительно, что некоторые авторы заговорили о «цивилизационных альтернативах» российского исторического процесса, в ряду которых Андрей Курбский представал первым русским конституционалистом9. Отрыв от исторических реалий всегда чреват умозрительностями или политическими спекуляциями.

Некоторые авторы, взявшись рассматривать российские смуты в рамках теории модернизации, выражают недоумение: «Начиная с раннего Нового времени и заканчивая постперестроечным периодом, процесс модернизации на российской национально-исторической почве обнаруживает некоторые инвариантные черты.

В частности, фактически все этапы российской модернизации в той или иной степени сопровождались если не историческими срывами, откатами назад, то пробуксовкой процессов реформирования»10. Но стоит ли вообще укладывать российские смуты в прокрустово ложе прогрессистской доктрины, чисто формально сдобренные неофрейдистскими теориями В современной российской обществоведческой литературе стремление вынести историю революции за пределы ее конкретно-исторического событийного ряда, отбросив при этом европоцентристские теории прогресса, все же весьма заметно. Существует, в частности, и такое, довольно распространенное политико-бытовое представление о кризисах в истории России: «Смуты — ответ на деспотизм абсолютной власти; тирания — разрешение, данное народом тирану после урока смуты»11. Обнаруживается также стремление поставить революцию в некий «роковой» ряд трагических событий русской истории. «Революция стала судьбой России», — заявляют современные филологи, отмечая, что это произошло вопреки былым предсказаниям русских мыслителей12. При этом для некоторых философов (привыкших рассматривать историю России сквозь призму русской литературной классики), революция — это результат поражения европейской (петербургской) империи восточной (московской) деспотией13.

Но крайние мнения этим не исчерпываются. Так, В. Соловей предпочитает опираться на работы Дж. Голдстоуна, попытавшегося дать определение революции «четвертого поколения»14, для того, чтобы доказать, что кризисы — естественная форма движения России в историческом пространстве и времени15. Впрочем, подобные попытки делались давно. На деле универсалистские теории революции весьма ненадежны, исследователю следует исходить из анализа конкретных системных кризисов, пережитых Россией.

Разумеется, этому мешает всеобщая интеллектуальная мода на поношение революций, характерная не только для современной России, но даже для Франции. Непривычно сильным является давление на исследователей со стороны современных mass media16.

Тем не менее, в России наметились весьма основательные попытки приближения к общей теории российских смут. Так, А. Ахиезер, И. Клямкин, И. Яковенко связали четыре «катастрофы русской истории» (первая — монгольское нашествие) с последовательной гибелью киевской, московской, романовской и советской государственности17. Кризисы объяснялись расколом18 и/или манихейским типом цивилизации19. Такой подход смотрится более убедительно, хотя и он отнюдь не приближает к осмыслению «анатомии смуты». И все же следует признать, что и в нынешнее время в России народ, mass media и власть фактически существуют в разных пространственных, временных и социальных измерениях — отсутствует даже подобие духовного единства общества.

Таким образом, «фактор раскола» в российской истории присутствовал и присутствует, предложенный авторами подход «работает».

В свою очередь, Соловей объявил три российские смуты (XVII века, 1917 года и современную) «локомотивами» необычайно «успешной» русской истории20, что очень похоже на культурологическую модернизацию марксистских теорий.

Примечательно, что отмечая «метафизический» характер российских смут, он утверждает, что в результате их осуществлялась «смена социокультурной русской традиции»21.

При таком подходе возникает риск оказаться во власти метафор, на которые отважиться тем легче, чем меньше соприкасаешься с конкретно-историческими реалиями.

Получается, что, с одной стороны, «русская Смута хронологически укладывается в эпоху Модерна», с другой — все «русские революции могут служить прекрасной иллюстрацией китайских натурфилософских представлений»22.

По поводу сочинений (написанных очень выразительно) Соловья можно сказать словами Лотмана: «Искусство — это всегда торжество мира условного над миром факта»23.

Сегодняшние историографические подходы, несомненно, складываются под влиянием развала СССР.

Строго говоря, современная российская власть сама невольно подсказала необходимость сравнительного изучения российских смут, отменив празднование Октябрьской революции и предложив вместо него празднование окончания Смутного времени. Но российские историки, вопреки привычке следовать указаниям сверху, так и не уцепились за возможность разработки «перспективной темы». Очевидно, для этого требуется более высокий уровень обобщения, к которому они не привыкли.

Характерно в связи с этим заключение известного итальянского историка Витторио Страды о том, что «В истории России ХХ в. имеет место провал, каких не знала ни одна из европейских стран, как бы конкретно не называлось такое зияние»24 (здесь заметно влияние «Зияющих высот» А. Зиновьева). Некоторые западные авторы связывают кризисную «уязвимость» Российской (и советской) империи с тем, что она, составляя социокультурное целое, вместе с тем оставалась периферией Европы, наиболее чутко реагирующей на общеевропейские катаклизмы25. Такой подход полностью расходится с либеральными представлениями о том, что в 1991 г. Россия перестала быть империей. (Либеральным российским авторам империя кажется злым исключением из демократических правил, хотя западные исследователи давно признали, что империя один из наиболее распространенных типов государств в истории26). Так или иначе, проблематика российских смут связана с осмыслением особенностей российского имперского комплекса, с одной стороны, с проникновением в особенности российской ментальности — с другой. Но существует и другая сторона проблемы: связь российских кризисов с общеевропейскими кризисными процессами.

Несомненно, что в российской смуте начала ХХ в.

совершенно четко прослеживается своеобразное совпадение кризисных ритмов российской и мировой истории. Очевидно также, что в смутах начала XVII в. и конца ХХ в. «внешний фактор» весьма заметен. Если так, то российские смуты надо оценивать не с позиций пресловутой теории модернизации, а с точки зрения внутриимперского социокультурного разрыва, произошедшего под влиянием ложного усвоения, а затем торопливого отбрасывания «универсального» опыта. Очевидно, что в силу этого две последние смуты были грандиозными событиями не только российской, но и мировой истории.

К настоящему времени наиболее основательно подошел к проблемам российских имперских смут В. П. Булдаков, показавший, что каждая из них проходит несколько стадий: этическую, идеологическую, политическую, организационную, социальную, охлократическую, рекреационную27. Автор начинает с весьма агрессивной критики современной «революциологии»: «В русской истории много трагичного, в российской «историософии» — комичного» — этими словами начинается книга. В сказанном много верного, и желание автора отскоблить от себя коллективную аналитическую робость советских десятилетий» понятно и справедливо — особенно, учитывая, что идейные потребности нынешней «демократической» России попрежнему обслуживают люди, вышедшие, по словам Ю. С. Пивоварова, «не из гоголевской, а из марксистсколенинской шинели, сшитой на фабрике "Большевичка"»28.

Впрочем, по мнению Булдакова, революцию едва ли не всегда предчувствовали, но никогда не умели предугадать ее исход.

С чем это связано Главная причина в том, что революцию изучали «не с того конца», забывая, что, если ее начало связано с кризисом власти, то исход — с психоментальностью масс, уставших от смуты. Так было на протяжении веков. «Взгляд на изменчивую судьбу российской империи (включая СССР) в масштабах большого исторического времени и пространства — вот чего одинаково недостает и политикам, и политологам, и, наконец, обывателям, верящим тем и другим»29, — пишет автор. Между тем, пережив «эпоху реформ», следовало бы попытаться осмыслить не только год, но и Смуту XVII века с позиций повторяемости российских кризисов. Постановка вопроса о том, почему Российская система периодически разрушается и что способствует этому изнутри и извне, давно назрела.

У современного читателя, вероятно, вызовет недоумение постоянное подчеркивание Булдаковым традиционной неизменности российской системы.

Фактически он отрицает существование в истории России полноценных сословий, сложившихся классов, наконец, собственно общества. Но ведь именно извечное стремление российских авторов разглядеть в смутах «классы и партии» сдерживали и сдерживают исследовательский процесс.

Переоценка взглядов на российскую историю должна начаться именно с отбрасывания «устоявшихся» понятий.

Примечательно, что подход Булдакова имеет точки соприкосновения с классической работой С. Ф. Платонова, выделявшего этапы «боярской смуты», перенесения ее в воинские массы, открытой общественной борьбы, разделения государства между тушинской и московской властью (своего рода двоевластие), наконец, возрождения власти в результате образования «земского правительства»30. Разумеется, в работе Платонова (1899 г.) не обошлось без известного рода модернизации российского исторического процесса. В отличие от него Р. Скрынников делает упор на то, что в результате правления Ивана Грозного «опора монархии оказалась расщеплена», а «главной причиной» смуты называет раскол, «поразивший дворянство и вооруженные силы государства в целом»31. Таким образом, оба исследователя Смуты отмечают крайнюю зыбкость российского социального пространства.

И все же стоило бы заметить, что две последние российские смуты отличаются от первой тем, что они развивались в условиях «догоняющего развития». А это, между прочим, чревато априорной ориентацией на «чужую» модель развития, искаженными представлениями о реальных потенциях «своего» общества, нескоордионированностью целей элит с массовыми представлениями о прогрессе32.

Поэтому, говоря о российских смутах, имеет смысл выделять смуты средневековья, и революции эпохи модерна.

Российские авторы не желают задумываться над тем, что в разные исторические эпохи был «закинут» фактически один и тот же (по крайней мере, применительно отношению к власти) Homo rossicus. То же самое можно сказать об устойчивости авторитарного типа государственности.

Обществоведы избегают постановки вопроса о «генах» революции. В значительной степени это связано с давление политики: «официальная» историческая память, концентрирующаяся на государстве, а не на его подданных, в полном смысле слова парализует историческое знание в России.

Так насколько устойчивым оказался менталитет россиянина, в какой степени это сказалось на течении «старых» и «новых» смут Некоторые авторы (В. Д. Зимина) считают первоочередной исследовательской задачей изучение «суммы ментальностей, в которые погружены различные исторические феномены, погруженные, в свою очередь, в свой специфический эфир (ментальность эпохи)»33. Однако в современной российской историографии эта фраза остается бесполезным пожеланием, пустым штампом, поскольку конкретно-аналитический инструментарий для решения такого рода задач не указан. Более того, не определена даже конкретная источниковая база, позволяющая продуктивно продвигать подобный подход. Работы самой Зиминой о российской контрреволюции34 ничуть не объясняют как это можно сделать, ибо не выходят за рамки рассмотрения «модернизаторского» политико-экономического процесса, несколько раскрашенного «цивилизационной» риторикой. Из некоторых других работ, вроде бы нацеленных на изучение базовых компонентов российской ментальности35, также невозможно понять: то ли «мифы сознания» обусловили смуту, то ли смута привела к основательным ментальным подвижкам.

В значительной степени исследованию российской революции мешают известного рода «ценностные» оценки.

Революцию объявляют то великой, то ужасной, ее воздействие на историю оценивается то «негативно», то «позитивно».

Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.