WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 42 |

Обобщение сведений о дьяках московских приказов начала XVII в. позволило составить просопографический портрет этой социальной группы. Московское дьячество начала XVII столетия было неразрывно связано со служилым сословием не только приобретаемым статусом, но и самим социальным происхождением. Основным источником рекрутирования кадров на приказную службу было провинциальное дворянство (практически из всех уездов центральной России). Лишь небольшая часть дьяков эпохи Смуты (около 10%) происходила из неслужилого сословия (преимущественно — из купечества). Попытка польских оккупационных властей ввести в состав московской администрации значительное число торговых людей воспринималась в Москве как посягательство на устои и традиции державы. По словам русских дипломатов, поляки «во всех приказех учинили худых людей шишиморов, тому недостойных…, а прежних есте приказных людей… всех изо всех приказов изринули»10.

Обычным началом карьеры приказного человека была служба подьячим. По моим подсчетам, не менее 2/дьяков эпохи Смуты должны были пройти этот служебный этап, который мог быть очень продолжительным — до 40 лет. При этом принадлежность к служилому сословию не лишала приказного человека необходимости служить подьячим и не сокращала срока этой службы. Напротив, возможностью стать дьяками без прохождения службы в подьячих, как правило, пользовались представители купечества. Длительной была обыкновенно и служба в дьяках, которая могла продолжаться более 30 лет. Учитывая суммарный срок службы в подьячих и дьяках (иногда — до полувека), можно сказать, что приказной службе служилый человек отдавал всю свою активную жизнь.

Значительная часть дьяков начала XVII в.

располагала поместными и вотчинными владениями, сосредоточенными в европейской части страны. Если поместный оклад дьяка часто был номинальным и не соответствовал реальным размерам земельных владений (которые были значительно меньше), то денежный оклад ставил его намного выше бывших товарищей по городовой корпорации. Служба в приказе открывала для служилого человека перспективу карьерного роста. Для приказного дьяка была открыта дорога в Государеву думу через получение чина думного дьяка.

Необходимо отметить также, что в условиях «междуцарствия», когда Смутное время достигло своей кульминации, московские дьяки в большинстве оказались на стороне национально-освободительного движения, перейдя из оккупированной Москвы в лагеря Ополчений.

Патриотический настрой жившего четыре века назад «чиновничества» в немалой степени способствовал быстрому восстановлению административных структур.

Традиционная система приказов полностью регенерировала в исходном виде вскоре после освобождения столицы, еще до приезда в Москву новоизбранного царя Михаила Федоровича.

В числе причин, которые заставляли московских дьяков переходить на сторону Ополчения, помимо патриотических чувств, может быть названа боязнь потерять свои земельные владения. Известно, что лидеры I Ополчения приняли решение о конфискации поместий у служилых людей, продолжавших служить интересам поляков. При этом был назначен крайний срок явки в подмосковный лагерь — 25 мая 1611 г.11 Подобного рода угрозы не остались пустым звуком. Известно, что у думного дьяка Василия Янова, оставшегося верным королевичу Владиславу, поместье было отобрано12. По той или иной причине, дьяки и подьячие московских приказов в большинстве перешли на сторону Ополчения.

Характерными являются слова остававшегося на службе в Москве дьяка М. Тюхина. В июне 1611 г. он сообщал о невозможности работать, поскольку «в Дворцовом приказе ныне стоят польские и литовские люди, а подьячие все в воровских полкех»13.

Суммируя изложенное, можно остановиться на следующих принципиальных моментах. Преодолению Смутного времени начала XVII в. способствовала прочность государственных структур Московского царства, сложившихся в течение предшествующего столетия в череде периодов террора и реформ. Дополнительную устойчивость государственной системе страны придавала грамотная кадровая политика высшего руководства страны, предпочитавшего пользоваться услугами опытных, проверенных «ветеранов чиновного дела» вместо насаждения в управленческих структурах своих креатур, не могущих своей сомнительной преданностью компенсировать недостаток профессионализма. Приказные люди, в свою очередь, «отвечали государству взаимностью», выступая в условиях Смуты на стороне патриотических сил (пусть даже их выбор был зачастую сугубо прагматичен).

Библиография На протяжении долгого времени в отечественной исторической науке господствовало представление о том, что обозначение событий российской истории начала XVII в. термином «Смута» было порождением «дворянско-буржуазной историографии», а сам оборот «Смутное время» якобы был изобретен лишь в середине XVII в. бежавшим из России в Швецию подьячим Григорием Котошихиным. Однако анализ документов начала XVII в.

позволяет опровергнуть это мнение, поскольку слова «Смута» и «Смутное время» (наряду с оборотами «московская разруха», «литовское разоренье», «безгосударное время») активно использовались современниками и участниками потрясений четырехсотлетней давности (подробнее см.: Лисейцев Д. В. Смутное время: происхождение, содержание и хронологические рамки понятия // Сборник Русского исторического общества. — Т. 8 (156). — М., 2003. — С. 318—328.

Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди. — М., 2000. — С. 131.

Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI—XVII веках.

Борис Годунов. — М., 1999. — С. 63.

Первые сомнения в правомочности трактовки Смуты как периода полного упадка российской государственности возникли у автора этой статьи в процессе работы над монографией по истории внешнеполитического ведомства Московской Руси (Посольского приказа) в начале XVII в. (См.: Лисейцев Д. В. Посольский приказ в эпоху Смуты. — М., 2003).

Подробное обоснование высказанных тезисов содержится в работах автора: Лисейцев Д.В. Эволюция приказной системы Московского государства в эпоху Смуты. // Отечественная история. — № 1. — 2006. — С. 3–15; Его же.

Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. — М., Тула, 2009.

Временник Ивана Тимофеева. — СПб., 2004. — С. 244—245.

Платонов С. Ф. Московское правительство при первых Романовых // Платонов С.Ф. Статьи по русской истории (1883— 1912 гг.). — СПб., 1912. — С. 389—391.

Масса И. Краткое известие о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, случившихся до 1610 года за короткое время правления нескольких государей // О начале войн и смут в Московии. — М., 1997. — С. 95.

Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 32. «Сношения России с Австрией и Германской империей». Оп. 1. Д. 1. (1613 г.). Л. 52.

РГАДА. Ф. 79. «Сношения России с Польшей». Оп. 1.

Кн. 30. Л. 133 об. — 134 об., 187 об.

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые d Смутное время. — СПб., 2005. — Приложение. — С. 224.

Акты служилых землевладельцев XV — начала XVII в.

Сборник документов. — Т. III. — М., 2002. — № 70. — С. 55.

Сухотин Л. М. Земельные пожалования в Московском государстве при царе Владиславе. 1610—1611 гг. // Смутное время Московского государства, 1604—1613 гг. Материалы, изданные Императорским обществом истории и древностей российских при Московском университете. — Вып. 8. — М., 1911. — С. 67.

П. П. Марченя ВЛАСТЬ И НАРОД: УТОПИЯ И ИСТОРИЯ, ИЛИ ЕЩЕ РАЗ О СМЫСЛЕ «РУССКОГО БУНТА» Как правило, очередные серьезные модернизационные шаги в России связаны с ситуацией системного кризиса страны, смутой, революцией, войной. Но верно и обратное:

сами непродуманные попытки системных преобразований со стороны власти, не обеспечившей понимание и поддержку собственного народа, провоцируют и продуцируют очередную российскую смуту.

Неудачные попытки каких-либо коренных реформ в российском обществе выступавшая реформатором власть часто оправдывает недостаточностью «спокойного» времени: «Вот дали бы еще двадцать (десять, тридцать…) лет, и вот тогда бы…». Но разве действия власти не должны быть своевременными, адекватными конкретному историческому времени, ответственными за здесь и сейчас Еще чаще, чем на нехватку подходящего времени, реформаторы-неудачники сетуют на неподходящий, «неправильный» народ, практически мешающий успеху теоретически «правильной» деятельности власти: «Вот дали бы не этот, а другой (более соответствующий представлениям и планам этой власти) народ, и вот тогда бы…». Но разве не является главным условием власти ответственность за свой народ А свой народ, как и родителей, — не выбирают. Чего нельзя сказать о власти. Политическая власть, воспринимаемая народом как «не своя», не имеет исторического будущего. Во всяком случае, с этим народом.

В огромном и сложноорганизованном имперском организме России массовый народный негативизм против такой — чуждой («самозваной») власти — напоминает стихийную иммунную реакцию социального целого.

И именно этот, болезненный и многофакторный, процесс отторжения чужеродных элементов («временщиков» и «самозванцев») — до восстановления собственных культурных смыслов и исторических взаимосвязей (возвращения легитимной — «родной» — власти, воссоединения «прерванной связи времен») — традиционно именуется в России «Смутой».

Левые и правые, русисты и россиеведы, русофобы и русофилы, — все, кто пристально и пристрастно интересуется российской историей, — неслучайно сходятся в одном: именно осмысление взаимоотношений в паре «Власть — Народ» является ключевым для понимания прошлого, настоящего и будущего России и преодоления периодически сотрясающих ее основы смут.

И если сами смуты — по природе своей процессы преимущественно массовые, то осознание уроков смутных времен — задача элит. Элитарные споры об этих уроках неизбежно обостряются в ситуациях кризиса, когда российскому обществу в очередной раз необходимо определиться с историческим выбором. Но если ценность вопроса: «Каким должен быть народ России» — весьма сомнительна, то дискуссии на тему: «Какой должна быть власть в России» — неизменно актуальны и злободневны на всякий день.

Однако еще более важным представляется ответ на вопрос: «Какой она — Власть России — НЕ должна быть». Возможно, в нем и заключается главный урок смут как неоднократно адресованное отечественным элитам назидание (карательный «месседж») российской истории.

Ведь, по меткой формулировке еще В. О. Ключевского, история не учительница, а надзирательница: она не учит, а наказывает за незнание уроков.

Кажущаяся неразрешимой загадка амбивалентного поведения народа в российской смуте, часто изображаемой в виде инфернальной череды бунтов (некого системного «супербунта»), может быть объяснена не эпилептоидностью и психопатологичностью «Homo rossicus’a», а исторической функциональностью бунта в имперской системе взаимодействия власти и общества. Народ — величина потенциально огромная — по модулю, а ее знаковый вектор — зависит от власти.

Бунт — не просто выплескивание негативной энергии, спровоцированное неадекватными действиями власти, но механизм самозащиты, отторжения власти «чужой» и возвращения власти «своей». Логика русского (действительно беспощадного, но отнюдь не бессмысленного) бунта реализуется в народном движении от власти к Власти — от ее дисфункции к ее эвфункции (в терминах социологического функционализма) или от империи к Империи (в терминах макро- и метаистории).

Власть в Империи призвана служить в первую очередь не инструментом согласовывания частных интересов, а выразителем коллективной воли и миссии народа (народов), демиургом ее целеполагания в истории человечества. Она дает и обществу, и индивиду социальный смысл жизни как Служения, позволяет преодолеть экзистенциальный трагизм «заброшенности» одинокого человека в космос мировой истории, подняться над бессмыслицей бесконечной индивидуальной борьбы «конечного», смертного человека, ощутить причастность надындивидуальной целостности, найти надежную опору, находящуюся вне времени — тем более, вне всяких смутных времен.

В этом смысле Империя есть, конечно, утопия. Но это работающая, и как показывает история, эффективно работающая утопия1. Однако в самом существе империи уже заложен изначальный антагонизм между утопическим стремлением к воплощению идеальных ценностей и невозможностью их совершенной реализации на практике, в ценностях конкретно-исторических. В этом взрывоопасном взаимопроникновении утопии и истории кроются и причины устойчивости империй, и причины циклически повторяющихся имперских кризисов — смут. В таком контексте, историческая функциональность смуты как раз и заключается в восстановлении баланса между Утопией и Историей в жизни Империи и сознании ее жителей.

Таким образом, Смутные времена в имперской истории являются периодами своеобразной «переоценки ценностей», связанной с обновлением базового комплекса идеологем (восстановлением соразмерности соотношения между сакральными сверхзадачами и реальными земными ценностями, между метафизическим смыслом Империи и его официальным выражением) и воссоединением живой психологической связи между Народом и Властью (возрождением самосознания имперского общества как целостного субъекта истории, возвращением утраченной цельности переживания жизни как служения).

Другими словами, Смута начинается с идеологического банкротства государства и психологического отчуждения народных масс от властной элиты, утратившей в их сознании имперско-историческую легитимность, и заканчивается с приходом к власти политической силы, идеологически и психологически адекватной массам, изоморфной Имперской традиции.

«Имперскость» («Державность») России предполагает наличие особой формы единения власти и народа. Народ выступает не только строителем Державы, но и является ее цивилизационным фундаментом, хранителем базового минимума державных ценностей. Власть не только реагирует на новые вызовы времени, но и обеспечивает историческую преемственность Державы, согласовывая относительность инновационных действий с безусловностью непрерывности нормативно-ценностного единства со своим народом.

В рамках такой модели, народные массы обеспечивают историческую статику функционирования Державы, а властные элиты — динамику.

Державный формат России объективно предполагает наличие (и периодическое воспроизводство) целого комплекса специфических качеств российской власти, которые служат для народа своеобразными индикаторами ее внеюридической легитимности, социокультурной преемственности, идентификации в массовом сознании как «своей» — и демаркации «чужой»:

Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 | 26 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.