WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 42 |

Как известно, в большинстве стран, включенных в индустриально-урбанизационные процессы, решение этого вопроса, действительно, было чрезвычайно болезненно и трагично (вспомнить, хотя бы, Англию времен «кровавого законодательства», Францию периода Великой французской революции или Японию «эпохи Мэйдзи»). В России же императорская власть «тормозила» процесс социального переустройства, ибо это противоречило самой стабильности «имперской системы», откладывая решение «крестьянского вопроса». А ведь в индустриализирующейся экономике этот вопрос можно считать «ключевым». И решить его «в интересах крестьянства» (или с позиции «крестьянского патернализма») в новых условиях было невозможно, поскольку индустриальной экономикой, как известно, востребован пролетариат. Поэтому императорская власть его и не могла решить. Как известно, советская власть также его не решала, реанимировав в новой оболочке «крепостное право» в нужных ей размерах и принудительно создав «рабочий класс» как квазигородскую маргинальную среду.

Среди прочих факторов, разрушавших «аграрную» имперскую систему, можно указать на нерешенность рабочего вопроса, проблем местного самоуправления, трансформацию системы землевладения, налоговой системы и т.п. Они уже достаточно хорошо исследованы в нашей историографии, и останавливаться на них в рамках настоящей работы нецелесообразно4.

Вернемся к онтологическим различиям Смуты начала 17-го века и 17-го года. Первую из них я рассматриваю как легитимацию «имперской» модели. Хотя механизм разрушения старой «доимперской» системы связей был в полной мере запущен еще в XV веке, однако новая модель отношений власти и «общества» не успела окончательно утвердиться. Легитимация любой «большой идеологии» (а Москва в то время формировала именно то, что в современной философии и политологии принято называть «большими идеологиями») должна происходить, в том числе, путем принятия ее «низовой» культурой. Этот механизм представляет собой инверсию идей «высшего» порядка на «низшем» уровне5, усвоение новой идеологической конструкции в формах и образах, адекватных восприятию «масс». События начала XVII в.

были как раз такой легитимацией. Они не просто «обнажили» конфликты и противоречия (социальные, экономические, политические, демографические), но и «узаконили» их.

Величайшим испытанием для «новой» системы стал династический кризис, ибо именно верховная власть выступала главным инициатором и организатором изменений. Однако уже созданная к началу XVII в.

бюрократическая машина позволила сохранить основные механизмы новой системы в обстоятельствах крушения всех социальных связей и институтов6. Смута XVII в. узаконила новый порядок, «освятила» его, придав новой династии особый сакральный статус, дополненный впоследствии «имперским статусом» и «системой государственного крепостничества». По сути, это была своего рода «апробация» новой модели общественного устройства.

В начале XX в. происходили процессы обратного характера. Та имперская система, которая была легитимирована в начале XVII в., к середине XIX в. стала давать заметные сбои. При этом на нестабильность системы повлияли не только указанные выше внутренние процессы, нарушавшие ее устойчивость, но и внешние обстоятельства индустриализирующегося и урбанизирующегося мира.

Найти механизм, который позволил бы соединить эти угрозы и традиционные основания стабильности общества, создать способ выхода из этого кризиса, как показали исторические обстоятельства, смогли только большевики.

События же 1917 г., как отмечают отечественные исследователи, были механизмом саморегуляции системы7.

Она поменяла «фасад» властного механизма и восстановила его в прежнем ритуальном виде, заменив «крестьянский» патернализм на «рабочий».

Отсюда выходит, что Смута 1917 г. — это не десакрализация власти (она-то происходит как раз до «взрыва», о чем уже писали исследователи)8, а ее ресакрализация. И феномен цареубийства на фоне «династического кризиса» здесь также не случаен.

Представляется, что двойственность сакральности, о которой писали в середине XX века философы и социологи французского Коллежа социологии (Р. Кайуа, Ж. Батай и др.), должна была на уровне «нерационального» восприятия сделать царя, на котором лежала печать «несправедливого правления», «искупительной жертвой».

Вполне возможно предположить, что цареубийство 1918 г.

можно анализировать не только с точки зрения прагматической востребованности этого акта как отсекания возможного возврата к прежней системе власти, но и с позиции «сакрального ритуала», который возвращал власти как таковой утраченную прежде сакральность. Этот механизм в подобном виде действовал во всех «традиционных» культурах.

Новая «сакрализация» теперь уже советской власти выступает инструментом легитимации — вновь создаваемые «сакральные» ценности советской системы путем установления «революционной законности» становятся «объектом личного утверждения» (М. М. Бахтин).

Легитимация советского строя происходила в «ритуальной» форме «общенародного решения», когда принятие важнейших государственных вопросов якобы было передано в руки «народных масс» (рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, при численном превосходстве последних)9. Такую же «ритуальную форму» имело, к слову, избрание на весьма ограниченном по составу Земском соборе царя Михаила Федоровича как первого легитимированного «низами», то есть «всенародно», правителя.

Можно сказать, что в этих условиях происходит инверсия (переворачивание) ценностей, инспирированная новой властью. И в этом отношении структура революционного сдвига «сближается с карнавальной»10. При этом карнавал как инверсионное действо не просто превращается в «форму» революционности. В условиях новой «городской» среды индустриализирующегося общества именно карнавал своей массовой площадной формой отвечал потребностям новой советской власти в быстрой массовой легитимации «перевернутых» ею ценностей.

Наконец, мы подходим к весьма сложному вопросу о «карнавальной культуре» как механизме массовой инверсии ценностей в городской среде «индустриального» общества и ее связи с «революциями»11. По сложившейся в научной литературе традиции карнавальная культура приписывается, прежде всего, архаическим обществам (догосударственным, а значит, и догородским в их традиционном понимании), античной культуре или Средневековью. Начиная с фундаментального исследования смеховой народной («карнавальной») культуры Бахтина, карнавал чаще всего связывается со средневековой городской средой. Однако нельзя сказать, что наблюдения Бахтина относятся к народной культуре определенного исторического периода, скорее, они указывают на некоторый «архетипический» пласт народной культуры, которым является карнавал.

Можно заметить также, что карнавальное действо обладает таким важным свойством как выплеск витальной психической энергии, репрессивно подавляемой социумом с самого начала его возникновения12. Социально узаконенные подобные действа выступают неким механизмом стабилизации в обществе, выявляют подавляемые точки агрессии управляемых в направлении управляющих (то есть народа и власти) и стабилизируют «народное» недовольство, придавая ему узаконенные формы, не нарушая устойчивости социума. В Европе это карнавальное действие носило, с одной стороны, стихийный характер (выплеск психической энергии), не санкционированный властью, а с другой, оно имело действенное влияние на власть, модернизируя систему взаимоотношений власти и «народа», выступает механизмом стабилизации общественной жизни, формируя современную западную модель власти. В России же данный механизм был узурпирован властью, подчинен ей, использован для необходимой идеологической легитимации.

Этот механизм в естественных условиях работает стихийно, а в России с момента нарастания имперских традиций оказался инициирован властью или церковью.

Город в России повторяет модель общества в целом13.

Власть с момента образования имперской системы узурпировала карнавал как форму народного праздника. Она придавала массовым городским действам все более «государственный» характер (под государством в данном контексте стоит понимать некое «высшее качество» «Града земного» как несовершенное отражение «Града Небесного» Августина Блаженного). Города стали местами проведения «народных» действ. При этом стоит отметить, что «деревенская» среда была для них естественной, «низовой», «народной» в полном понимании этого слова, а городская — искусственной, административной.

Рассмотрим некоторые стороны «народной культуры».

Говоря о «народном» мы всегда имеем ввиду некоторый очень обширный «человеческий массив» (крестьянское население страны, городское население и т.п.), даже если речь идет о конкретном человеке. «Народный» в одних случаях — это принятая социумом условная идентификация индивида, его принадлежность к некоему обобщенному социальнокультурному сообществу, зафиксированному в языке, в других — средство самоидентификации, в третьих — обозначение социального «большинства» и т. д. При этом очень часто в рамках «культурного» дискурса речь идет, скорее, о «простонародной» культуре (противопоставляемой «элитарной»), а в рамках «государственного» дискурса — о «неофициальной» культуре (противопоставляемой «официальной»). И если в нормализованных условиях государственного существования преобладают «официальные», то есть «освященные» законом или религией, или и тем, и другим, формы организации совместных действий, то в анормальных условиях, таких, например, как революция, — «неофициальные» («стихийные», «народные»).

Механизм выхода на поверхность социальной жизни «неофициальных», «народных» форм, на мой взгляд, не связан напрямую с «революционным неврозом»14. Он принимает невротические формы вследствие стремительного нарастания масштабов общественной нестабильности в процессе эскалации революции и все более сильного разрушения «официального» порядка вещей, особенно, когда он спускается до уровня «личного утверждения» (например, «если нет хлеба, значит, нет власти»). Говоря иными словами, народная карнавальная культура не является неврозом или психозом «масс», однако в условиях Смуты, революции или войны она часто принимает именно невротические формы, что уже неоднократно отмечали исследователи15.

Таким образом, в Смуте 1917 г. мы видим «переворачивание ценностей», когда на смену нефункционирующей временно «официальной» культуре приходит «покоившаяся» под ней «народная», карнавальная.

При этом стоит отметить, что узаконение новой «официальной» культуры лишь по форме совпадало с «народной» карнавальной. В действительности же «перевернутые» ценности транслировались самой новой властью. «Карнавализация» общественной жизни в период революции 1917 г. первоначально имевшая стихийный характер, как в средневековых карнавалах, быстро оказалась инспирирована властью, навязана «сверху» как подходящая форма легитимации.

Большевики осознавали ту важную роль, которую играет «карнавализация» в «народной культуре», поэтому легитимация их власти происходила путем воссоздания площадных праздничных («похороны жертв революции», триумфальные годовщины «Октября») или балаганных (например, «поезда революции») представлений16, не говоря уже о словесных формах17. На символическом уровне это было «узаконением» народной культуры, превращением ее в «официальную». Это была виртуальная легитимация стихийной тяги масс к утверждению их собственных трудовых идеалов и общечеловеческих ценностей18.

Соответственно, и власть таким путем узаконивала свою «всенародность». Помимо военного установления большевистской власти, немаловажное значение сыграло ее карнавально-агитационное утверждение. И колоссальную роль в этом имели новые способы распространения информации (листовки, летучки, плакаты, газеты и журналы, «информационные» поезда), а также новые формы городской жизни (скученность населения в городах, особенно в период войн).

В условиях анархии властные функции брал на себя тот, кто мог предъявить «атрибуты» власти, чаще всего, «человек с ружьем» как олицетворение «силы»/«власти» в ее полицейском виде19. Однако подобной «власти» требуется признание со стороны большинства, и такое «признание» находится уже в мире символическом. В одном случае, оно навязывается путем тотального «запугивания» населения:

в этом случае средством легитимации нового строя оказывается «страх» перед властью. Такие системы, как правило, долго не существуют. Другим механизмом «признания» новой власти является узаконение ее «справедливого» характера, символического возвращения власти декларируемой «всенародности». Такая форма более устойчива, поскольку основана на передаче «большинством» меньшинству некоего «морального мандата» на управление.

Карнавализация же должна была остаться механизмом ежегодного подтверждения этого «мандата», его актуализации (как, например, в христианстве, актуализация «рождества», «воскресения» и т. д.). Отсюда такое большое значение в советском государстве имели «революционные» праздники, имевшие вид массовых «народных» гуляний, при этом полностью контролируемых властями.

Представляется крайне важным отметить то, что эти праздники в советском государстве имели преимущественно городской характер. Именно город создает массовую скученность людей, формирует подходящую власти и поддающуюся прогнозированию модель поведения больших групп. В сформировавшихся уже к началу XX века информационных условиях, насыщавшихся средствами массовой коммуникации, инструменты праздничного карнавального действа изменялись, становясь все более масштабными и унифицированными.

Таким образом, если в XVII в. имперская система себя узаконивала, то в XX в. воссоздавала. Смуты — свидетельство жизнеспособности государственного механизма, реакция на прививки. Если система не способна восстановить свой имперский статус, она рухнет неизбежно.

Иного способы существования империи не было.

В существовании Российского государства с конца XV в., то есть с «Московского царства», обнаруживается некая «имперская модель», основанная на авторитарном характере власти и системе «всесословного» министериалитета. При этом сложился такой «авторитет центра», который выступал не просто организующим началом, но категорически отвергал любые тенденции децентрализации (финансов, управления, культуры и т. д.). Попытки реанимации системы «самоуправления» на каком-либо уровне оказывались неудачными. В результате, как отмечают современные экономисты, Россия до сих пор остается «страной одного города».

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 42 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.