WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 95 | 96 || 98 | 99 |   ...   | 155 |

ЗНАЧЕНИЕ 1863 ГОДА В ИСТОРИИ РУССКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ А.А. Тесля 1863 год – один из «рубежных» в истории русской общественной мысли, наряду с такими знаковыми датами, как 1825 и 1881. Его значение с отчетливостью вырисовывается при изучении интеллектуальных биографий целого ряда представителей русской общественной мысли – И.С. Аксакова, М.Н. Каткова, К.П. Победоносцева, Н.Н. Страхова, Е.М. Феоктистова. С существенными основаниями в этот ряд могут быть помещены, в частности, Ф.М. Достоевский, Н.С. Лесков, А.Ф. Писемский. Негативным образом в этот ряд входит и Тургенев, под влиянием событий 1863 г., напротив, сдвигающийся «влево» – как отмечал Страхов, для Тургенева всегда была характерна реакция «от противного», стремление принадлежать к «передовой» мысли (см.: [1]).

В статье 1929 г. А.Е. Пресняков следующим образом описывал эволюцию взглядов Е.М. Феоктистова: «Вместе с М.Н. Катковым проделал он в годину польского восстания тот переход от умеренного либерализма к твердому консерватизму, который представлялся ему отражением "благодетельного переворота" в русском общественном сознании в итоге "могучего движения, которое совершилось в среде русского общества" – так характеризует Феоктистов в одной из историко-публицистических статей своих резкое поправение широких слоев российского дворянства под впечатлением борьбы за Польшу…» [2, с. 6]. Масштабность интеллектуальной эволюции, вызванной событиями 1863 г. может быть оценена через посредство такого критерия, как сопоставление интеллектуальных траекторий до 1863 г. Исходные основания, различные направления движения до 1863 г. могут быть сведены только к максимально общему единому пункту – никто из лиц, перешедших на «консервативные позиции» (при всей условности последнего определения), не придерживался непосредственно до 1863 г. радикальных взглядов.

Реакция русского общества на польское восстание – консолидация и выявление единства оснований (или обретение нового единства). Несколько лет спустя, давая ретроспективную оценку, Страхов писал: «Говоря литературными формулами, все мы до 1862 года были более или менее западниками, а после этого года все более или менее стали славянофилами» [1, с. 59]. А непосредственно в гуще событий его оценки были еще более радикальны – в июне 1864 г. он публикует в журнале «Эпоха» статью под заголовком «Славянофилы победили»: «Это известие давно уже должно быть записано крупными буквами в летописях отечественной словесности <...>. Нечего и толковать, что в последние два года в настроении нашего общества и нашей литературы произошла глубокая перемена <...>. Перемена, совершившаяся на наших глазах, была быстрая и неожиданная. Еще немного времени назад, казалось, никто не мог бы ее предугадать или предсказать. Не было ни одного признака, который бы предвещал ее» [3, с. 439].

Отметим, что в действительности говорить о «победе славянофилов» было бы неоправданно, поскольку события 1863 г. в свою очередь вызвали раскол в славянофильском направлении, фактически прекративший к 1864–1865 гг. существование прежнего славянофильского кружка. Разумеется, Страхов имел в виду не судьбу славянофильства как конкретного общественного направления, а скорее изменение статуса идей, в широком смысле определяемых в качестве «славянофильских» – ранее воспринимавшиеся в качестве маргинальных, они на протяжении 1863–1864 гг. приобрели статус едва ли не официальной – или, во всяком случае, «общественной» – идеологии, причем в качестве «славянофильских» квалифицировались и взгляды М.Н. Каткова, фактически решительно далекого от славянофильства на всех этапах своей интеллектуальной эволюции. Под «победой славянофильства» (или, как вскоре стали говорить, «московским направлением») понималось общественное и отчасти государственное признание оправданности и законности национального патриотизма (потеснившего прежний, вненациональный имперский патриотизм, имевший почти исключительно политическое измерение).

Важным фактором, повлиявшим на изменение интеллектуально-психологической атмосферы в русском обществе в 1863–1864 гг. стала угроза иностранного вмешательства – революционные лозунги, дипломатическое давление и угрозы и «широкий либерализм», не признававший прав на существование национального самосознания и национальных интересов исключительно у собственного общества, но готовый принимать едва ли не любые иные национальные интересы в качестве законных и естественных, были восприняты в ситуации угрозы 1863 г. в своем единстве – как непосредственная угроза государству. Указанное единство Катков выразил в знаменитом тезисе об «интриге», одновременно долженствующем освободить от подозрения в глазах власти русское общество.

Осознание угрозы привело к мобилизации русского общественного мнения, но одновременно вызвало понимание недостаточности подобной реакции: «Не хорошо то, что мы дозволяем нашим врагам поднимать вопрос о нашей жизни и смерти; не хорошо то, что мы на каждом шагу должны напоминать им о нашей готовности пролить всю нашу кровь и лечь всеми нашими костьми за свое политическое существование. Нельзя назвать хорошо обеспеченным положение того человека, который должен ежеминутно заявлять готовность жертвовать жизнью в защиту каждого из своих прав и каждого из своих интересов <...>. Но почетно ли, выгодно ли для народа такое положение, в котором он должен беспрерывно прибегать к последнему аргументу всего живущего, к чувству и силе самосохранения» [5].

Была осознана и сформулирована необходимость общественного мнения, а не общественных эмоций – необходимость, вызванная, в числе прочих, продемонстрированной слабостью государства, его потребностью в общественном мнении, в содействии общества (на тот момент большинству наблюдателей представлялось, что власть готова в долгосрочном плане взаимодействовать с обществом – не только вызывать его поддержку в тех случаях, когда оно нуждается в ней, но и вести диалог с обществом, позволить ему консолидироваться в тех или иных существующих и создаваемых новым законодательством формах – дворянских собраний, земских и городских учреждений и т.д.).

События 1863 г. приводят к осознанию хрупкости государства – Российская Империя перестает восприниматься в качестве «естественного», «само собой разумеющегося» феномена (чему способствовал практически непрерывный рост Империи на протяжении XVIII–1й половины XIX вв.). Этому способствует восприятие угроз внешних и внутренних как реальных – способных угрожать самому существованию государства или, по крайней мере, его территориальной целостности. Консолидация перед лицом внешней угрозы срабатывает на основании первичного механизма обретения идентичности – по негативному принципу.

Дальнейшее направление развития сформировавшегося после 1863 г. широкого спектра направлений русской общественной мысли, в целом со значительной долей условности определяемых как «консервативные», выражается в стремлении заменить «негативную идентичность» на «позитивную», сформулировать положительные ценностные и целевые основания. Общим для всех них основанием стало признание положительной ценности существующего государства, невозможность на практике противопоставить общество и государство, фундаментальное единство их интересов, нуждающихся не борьбе и размежевании, а нахождении форм и способов взаимодействия; как писал И.С. Аксаков В.А. Елагину 30 июня года: «любовь к России должна пересилить отвращение к казенному порядку» (цит. по: [6, с. 112]).

Исследование выполнено в рамках гранта от Совета по грантам Президента Российской Федерации (2011 г.). Тема «Национальное самосознание в публицистике поздних славянофилов»; № гранта МК-1649.2011.6.

Литература 1. Страхов, Н.Н. Критические статьи. Т. 1: Об И.С. Тургенев и Л.Н. Толстом (1862–1885). Изд. 5-е. / Издание И.П. Матченко. – Киев, 1908. – XV.

2. Пресняков, А.Е. Воспоминания Е.М. Феоктистова и их значение // Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспоминания. – М., 1991. – С. 5–12.

3. Страхов, Н.Н. Из истории литературного нигилизма 1861–1865. Письма Н. Косицы. – Заметки Летописца и пр. – СПб., 1890. – XII.

4. Цимбаев, Н.И. Славянофильство (из истории русской общественно-политической мысли XIX века).

– М., 1986.

5. «Московские Ведомости». – 1863. – № 103 (12 мая).

6. Цимбаев, Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. – М., 1978.

О МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИИ ЦЕРКОВНО-ГОСУДАРСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ С.П. Синельников Всякое историческое исследование, наряду с использованием общенаучных и специально-исторических методов, должно опираться на принципы объективности, историзма и системности, предполагающие анализ максимально широкого круга источников, сопоставление разного рода материалов, выявление и сравнение разных точек зрения на изучаемую проблему. Поскольку главным в работе историка является изучение источников, то соблюдение указанных принципов достигается следованием общеобязательным методологическим требованиям, изложенным И.Д. Ковальченко и состоящим в том, что для получения объективного научного знания необходимо учитывать наличие дважды субъективированной картины изучаемого явления (в источнике и объяснении его историком) [1, с. 100–133].

В ряду работ по истории Отечества выделяются исследования истории Церкви и церковно-государственных отношений. На ограниченные возможности условно «светских» подходов в церковно-исторических исследованиях указывают современные историки.

А.В. Журавским поставлен закономерный вопрос: отличаются ли методы исследования современных «светских» (и при этом верующих) историков, изучающих церковные институты, от методов «церковных» историков, и если отличаются, то чем это объясняется [2, с. 286– 287]. На разработке ясной и осознанной методологии церковно-научного исследования настаивает А. Мельков, который утверждает, что использование одних только методов гражданской истории недостаточно, что нередко приводит к ошибочным выводам, поэтому необходимо обращение к церковной науке [3].

В качестве концептуальной основы исследований по истории отношений Церкви и государства могут выступать методологические правила и принципы, изложенные архиепископом Филаретом (Гумилвским), «теория союзов» В.О. Ключевского, а также церковноисторический (апофатический) метод, сформулированный В.Н. Лосским.

Известный церковный историк XIX в. архиепископ Филарет (Гумилвский) считал неотъемлемыми качествами историка Церкви верность правде, при которой тот смотрит на изучаемые источники «не по духу своего времени, но так, как требуют обстоятельства того времени, как требует правда Истории и Евангелия». «Без христианского благочестия историк Церкви – иностранец в Христовой Церкви: многого не поймет он в событиях Церкви, многое испортит превратным толкованием, или вовсе оставит без внимания» [4, с. XI]. Христианское благочестие, по словам архиеп. Филарета, позволяет сочетать снисходительное и справедливое отношение к другим, когда не умалчивая о делах человеческой слабости и неблаговидных поступках, оно не допускает украшений их вопреки правде, а с другой стороны, – жестких отзывов вопреки любви.

Русский историк В.И. Ключевский поставил в основу и целью изучения истории познание происхождения, хода, форм и природы человеческого общежития – его естественных (к примеру, семьи) и искусственных форм. К искусственным людским союзам относятся государство и его учреждения, партийные и общественные органы, крестьянская община и др., служащие целям объединения перед внешней опасностью, для обеспечения внутреннего порядка, осуществления каких-либо специфических задач [5, с. 39, 63]. Между союзами происходит взаимодействие, которое может быть мирным или враждебным. Особой формой людского союза является Церковь. Согласно предложенной «теории союзов», на протяжении всей русской истории государство и Церковь также вступали в отношения. Из возможных вариантов взаимодействия Церкви и государства, какими могут являться сотрудничество и союзничество, кооперация и координация, поглощение и взаимоуничтожение, господство, конкуренция, вмешательство и др., тип взаимодействия, определяемый как столкновение, ликвидация одного другим или противостояние – наиболее точно выражает характер отношений между ними в XX в.

Методологический подход крупного богослова русского зарубежья В.Н. Лосского обязывает рассматривать историю взаимоотношений Церкви и государства не только с точки зрения государства или с позиции нейтрального наблюдателя, но также исходя из учения Церкви, ее догматов, правил и установлений [6, с. 12–13]. Поскольку Церковь содержит в себе мистическое начало и явления, не поддающиеся объективизации, находящиеся за пределами объективного, фиксируемого и познаваемого научными методами, то «объективно» изучить их представляется невозможным. Поэтому явления духовного порядка, к которым относится сфера деятельности Церкви, требуют использования этого метода, учитывающего трансцендентную природу и сущность Церкви, вместе с тем, в своих земных проявлениях – фиксируемую и доступную для объяснения.

В современной исследовательской практике встречаются примеры несовершенной, а порой неверно выбранной методологии.

В работах признанного исследователя церковно-государственных отношений в XX в.М.И. Одинцова получила отражение история формирования советского религиозного законодательства и деятельность государственных органов, контролирующих Церковь. Важной заслугой этого автора в изучении церковно-государственных отношений является введение в научный оборот большого комплекса архивных документов. Однако, выводы, к которым приходит исследователь, вызывают большие сомнения. Так, по мнению М.И. Одинцова, в 1920-е гг. государство и Церковь достигли «оптимальных отношений» и даже нормализации, в частности и по вопросу религиозного образования [7, с. 19–22]. В другой статье М.И. Одинцова была предложена формулировка о бывшей, якобы, конкуренции в области образования между Церковью и государством в 1920-е гг [8, с. 11], что также представляется далеким от исторической реальности. В условиях утверждавшейся с первых лет советской власти монополии государства в области образования не могло быть никакой конкуренции со стороны Церкви, поскольку она лишалась всего и изгонялась отовсюду, в первую очередь из сферы образования. Историк А.В. Журавский назвал нелепыми и не соответствующими действительности утверждения М.И. Одинцова о найденных государственным органами к началу 1920-х гг. «оптимальных» решениях проблемы отделения школы от Церкви. Невозможно назвать «оптимальными» решениями полную ликвидацию всей системы не только начального религиозного, но и духовного образования (духовных училищ, семинарий и академий) [9].

Pages:     | 1 |   ...   | 95 | 96 || 98 | 99 |   ...   | 155 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.